– Что такое Чертежный зал? – спрашивает Бейли. Он собирался спросить, кто такая Селия, поскольку раньше Поппет ни разу не называла этого имени, но желание узнать о новом шатре оказывается сильнее.

– Это шатер с черными стенами и целой кучей мелков, там можно рисовать, где захочешь. Некоторые просто пишут свои имена, другие рисуют картины. Иногда Виджет записывает там небольшие рассказы, но может и нарисовать что-нибудь. Он у нас на все руки мастер.

Когда они выходят на площадь, Поппет уговаривает его попробовать какао с пряностями. Напиток хорошо согревает и немного пощипывает за язык. Бейли обнаруживает, что все-таки проголодался, и они на двоих съедают тарелку клецек и упаковку съедобных открыток, рисунки на которых показывают, какими они окажутся на вкус.

Они заходят в шатер, где среди повисшего густого тумана им встречаются бумажные звери. Свернувшиеся в клубок белые змеи с трепещущими черными язычками; птицы, разгоняющие дымку взмахами черных как смоль крыльев.

На ботинки Поппет на мгновение ложится черная тень какого-то существа и тут же исчезает из виду.

Девушка клянется, что в шатре водится огнедышащий бумажный дракон, и хотя Бейли даже не думает сомневаться в ее словах, ему трудно представить, как из бумажной пасти может извергаться пламя.

– Уже поздно, – спохватывается Поппет, понимая, что они уже довольно долго бродят от шатра к шатру. – Тебе еще не пора домой?

– Я могу задержаться еще немного, – говорит Бейли. Он изрядно поднаторел в том, чтобы пробираться в дом, никого не разбудив, и поэтому с каждым разом уходил из цирка все позже и позже.

К этому времени гуляющих по цирку посетителей остается все меньше, и Бейли замечает у многих на шее красные шарфы. Они бывают разные, от теплых шерстяных до легких шелковых платков, но обязательно алого цвета, который на черно-белом фоне кажется особенно ярким.

Он спрашивает Поппет, что это значит, поскольку понимает: такое обилие красных пятен вокруг не может быть случайностью, и вспоминает, что алый шафр был на шее и у девушки с розой.

– У них такая форма одежды, – объясняет она. – Это сновидцы. Многие ездят за цирком по всему миру. Они всегда остаются дольше, чем обычные посетители. По красным шарфам они узнают друг друга в толпе.

В голове Бейли роится множество вопросов по поводу сновидцев и их шарфов, но прежде чем он успевает что-либо спросить, Поппет тащит его в очередной шатер, и он, пораженный увиденным, замолкает на полуслове.

Это напоминает ему первый снег и те первые несколько часов зимы, когда все окутано мягким белым покровом – и тишиной.

В этом шатре все белое. Ни одного черного пятнышка, не видно даже черных полос на стенах. Ослепительная, сияющая белизна. Деревья, цветы, газон вокруг извилистых тропинок, засыпанных галькой, каждый листик и лепесток – все безупречно белое.

– Что это? – спрашивает Бейли, не успевший прочитать вывеску перед входом в шатер.

– Ледяной сад, – отвечает Поппет и тянет его за собой. Тропинка выводит их на открытую площадку, посреди которой журчит фонтан, разбрызгивая пышную белую пену по гладкому покрытому морозным узором льду. По периметру шатра растут молочно-белые деревья, и с их ветвей слетают резные снежинки.

Кроме Поппет и Бейли, в шатре никого нет. Ничто не нарушает царящий здесь покой. Бейли разглядывает бутон розы, и хотя он белый и заиндевевший, наклонившись поближе, Бейли чувствует нежный аромат. Это запах розы и льда, и немного сахара. Он напоминает ему о цветах из сахарной ваты, которые продаются на главной площади.

– Давай играть в прятки, – предлагает Поппет, и он опрометчиво соглашается. Она тут же снимает пальто и оставляет его на замерзшей скамейке. Белоснежный костюм делает ее почти невидимой.

– Так нечестно! – кричит он ей вслед, когда она исчезает за склоненными ветвями плакучей ивы. Он пускается вдогонку, огибая деревья и кусты, пробираясь сквозь заросли плетистых роз и дикого винограда, среди которых то и дело мелькают ее рыжие волосы.

Старая книга

Лондон, март 1900 г.

Чандреш Кристоф Лефевр сидит у себя в кабинете за громоздким столом красного дерева, на котором стоит бутылка с остатками бренди. Еще несколько часов назад был и бокал, но Чандреш забыл, где его оставил. От бессонницы и скуки у него появилась привычка бродить ночами из комнаты в комнату. Сюртук он тоже потерял где-то по дороге. Утром его отыщет горничная и из деликатности не скажет ни слова по этому поводу.

Сидя в кабинете, он пытается работать, время от времени прихлебывая бренди прямо из бутылки. Главным образом, его попытки выражаются в том, что он корябает что-то неровным почерком на разных клочках бумаги. По-настоящему ему не работалось уже многие годы. Ни одной новой задумки, ни одного проекта. Привычный цикл возникновения идеи, ее воплощения и перехода к новому замыслу прервался, и он не знает, в чем причина.