Читаем Ночи нет конца полностью

– Вы уж простите его за невоспитанность, доктор Карпентер, – холодно заметил Ролингс. – Так у него жизнь сложилась. Насколько мне известно, он родился в трущобах Бронкса.

– Я не хотел вас обидеть, док, – добродушно проговорил Забринский. – В королевском флоте служите?

– Откомандирован, я бы сказал.

– Сразу видно, – кивнул Ролингс. – А что это вас так в Арктику тянет, док? Там не очень жарко, могу вас заверить.

– А потому, что людям на дрейфующей станции «Зет» может понадобиться срочная медицинская помощь. Тем, кто остался в живых, конечно.

– У нас свой медик есть. И он знает свое дело. Это вам не клистирная трубка со стетоскопом. Так о нашем костоправе пациенты отзываются.

– Он не костоправ, а врач, грубиян ты этакий, – назидательно проговорил Забринский.

– Я это и имел в виду, – стал оправдываться Ролингс. – Вырвалось. Ведь не каждый день с образованными людьми приходится разговаривать. Я хотел сказать, что у нас на субмарине с медобслуживанием все в порядке.

– Не сомневаюсь, – улыбнулся я, – но у оставшихся в живых на льдине могут быть обморожены конечности. Может, и до гангрены дошло. А я специалист по этой части.

– Да неужто? – посмотрел на дно своей кружки Ролингс. – Когда это вы успели им заделаться?

Оторвав взгляд от окна, за которым сгущались сумерки, Ганзен миролюбиво заметил:

– Доктор Карпентер не подсудимый, а ты не прокурор, так что изволь заткнуться.

Такое панибратство между офицерами и их подчиненными, эта взаимная подначка, казавшаяся на первый взгляд фамильярностью, была для меня непривычным, хотя и знакомым явлением. Именно такие отношения устанавливаются среди членов экипажей бомбардировщиков, где каждый чувствует себя нужным и зависящим от своих товарищей. А мнимая недисциплинированность – это признак вовсе не распущенности, а спаянности, где всякий ценится не только как мастер своего дела, но и как личность. Кроме того, я понимал, что поведение моряков обусловлено определенными, пусть и неписаными, правилами. Хотя на первый взгляд Ролингс и Забринский относились без должного почтения к лейтенанту Ганзену, существовала невидимая черта, которую ни тот ни другой были не вправе переступить. Что же касается Ганзена, то, обращаясь к своим подчиненным, он старательно избегал изображать из себя большое начальство. И все-таки сразу было понятно, кто тут верховодит.

Перестав меня допрашивать, Ролингс и Забринский принялись бранить Шотландию вообще и Холи-Лох в частности, находя залив непригодным в качестве базы для подводных лодок. В это время мимо окон кафе промчался джип, пронзивший снопами света снежную круговерть. Умолкнув на полуслове, Ролингс вскочил, затем медленно опустился на стул.

– Час от часу не легче, – заявил он.

– Заметил, кто это? – спросил Ганзен.

– Энди-ковбой, кто же еще.

– Я этого не слышал, Ролингс, – ледяным тоном оборвал его лейтенант.

– Вице-адмирал ВМС США Джон Гарви, сэр.

– Энди-ковбой, скажет тоже, – усмехнулся Ганзен, посмотрев на меня. – Адмирал Гарви. Командующий военно-морскими силами США, входящими в состав вооруженных сил НАТО. Действительно, это очень любопытно. Что ему тут понадобилось?

– Третья мировая война разразилась, – сострил Ролингс. – Адмиралу впору пить свой мартини, а он вздумал…

– Он, случайно, не с вами прилетел из Ренфру на «птеродактиле»? – пристально взглянул на меня Ганзен.

– Нет.

– А вы с ним, случайно, не знакомы?

– Впервые слышу его имя.

– Дело тут нечистое, – буркнул под нос Ганзен.

Прошло несколько минут. Лейтенант и его подчиненные безуспешно пытались установить, зачем сюда пожаловал адмирал. В этот момент открылась дверь и в помещение ворвался снежный вихрь. К столику, за которым мы сидели, подошел моряк в синей куртке:

– Я от командира, лейтенант. Он просит доставить доктора Карпентера к нему в каюту.

Кивнув, Ганзен поднялся и первым вышел из здания. Пурга начала стихать. Стемнело, несшийся с севера студеный ветер хлестал в лицо. У ближайшего трапа лейтенант остановился, подождав, пока члены экипажа и рабочие верфи, на фоне залитого светом снега похожие на призраков, опустят в носовой люк торпеду. Потом направился к кормовому трапу. Мы стали спускаться следом за ним.

– Осторожней, док. Тут скользко, – предупредил меня снизу Ганзен.

Так оно и оказалось. Мне не хотелось очутиться в ледяной воде залива, и я постарался не упасть. Миновав брезентовый тамбур перед кормовым люком, по крутому трапу мы спустились вниз и очутились в сверкающем чистотой машинном отсеке, битком набитом выкрашенными в шаровый цвет механизмами, панелями приборов и освещенном лампами дневного света.

– А почему глаза мне не завязали, лейтенант? – поинтересовался я.

– Зачем? – усмехнулся офицер. – Если ты свой человек, это ни к чему. Если чужой – тоже ни к чему. Никому рассказать об увиденном не сумеешь: ведь ближайшие несколько лет тебе придется смотреть на свет сквозь решетку.