Читаем Ночи нет конца полностью

– Неважно, док, – признался лейтенант, часто и тяжело дыша. – Но со счетов меня еще не сбрасывай. Далеко ли мы ушли, как по-твоему?

– Мили на три. – Похлопав по поверхности ледяной стены, о которую мы оперлись спинами, я проговорил: – Пару минут отдыхаем, а потом попробуем забраться на этот торос. По-моему, он достаточно высок.

– Чтобы поземка не мешала наблюдать? – спросил Ганзен. Я кивнул, на что он заметил: – Без толку, док. Клубы снега и ледяных иголок поднимаются футов на двадцать, не меньше. Если ты и поднимешься выше, то все равно субмарину не увидишь. Надо льдом торчит лишь верхняя часть ограждения рубки.

– Я пораскинул мозгами, – произнес я. – Мы были так заняты собственными бедами, что позабыли о коммандере Суонсоне. Думаю, мы недооцениваем его.

– Вполне возможно. Но единственно, кто меня сейчас беспокоит, это лейтенант Ганзен. А тебя?

– То, о чем я говорил. Я почти уверен: Суонсон полагает, что мы возвращаемся на субмарину. Ведь он сам приказал нам вернуться спустя какое-то время. И если даже он считает, что мы не получили его особого распоряжения, оттого ли, что с нами стряслась беда, оттого ли, что вышла из строя рация, все равно он рассчитывает на наше возвращение.

– Не обязательно. Он может думать, что мы еще на пути к дрейфующей станции.

– Ну уж нет. Командир уверен, что мы не глупее его и встанем на его место. Он рассуждал бы следующим образом. Если рация вышла у нас из строя прежде, чем мы добрались до ледового лагеря, продолжать идти к нему было бы самоубийством. Самым разумным для нас решением оказалось бы возвращение на субмарину. И на тот случай, чтобы его заблудшие овечки не заплутали, он бы выставил фонарь в окне своей овчарни.

– Ей-богу, док, ты прав! Ну конечно, он так и сделал. Как же иначе? Господи, а у меня самого-то чем голова набита? – Лейтенант поднялся и повернулся лицом к ледяной горе.

Помогая друг другу, мы стали карабкаться по склону торосистой гряды. Вершина ее находилась меньше чем в двадцати футах над уровнем пакового льда. Этого было недостаточно, чтобы подняться над белой пеленой ледяных иголок. Ледяной вихрь ослабевал лишь на какое-то мгновение, и тогда у себя над головой долю секунды мы видели чистое небо. Так что если и было что увидеть, мы ничего не успели бы разглядеть.

– Будут и другие торосы, – прокричал я в ухо Ганзену. – Повыше этого. – Тот молча кивнул. Выражения его лица я не видел, да мне и незачем было его видеть. Он думал то же самое, что и я: мы ничего не сможем увидеть, потому что видеть нечего. Суонсон не поставил фонаря на окно овчарни, потому что «Дельфин» ушел под воду. Иначе его раздавило бы льдом.

В течение последующих двадцати минут мы пять раз поднимались на торосы и столько же раз спускались, при этом все больше расстраиваясь. Я вконец выбился из сил. Каждый шаг причинял мне мучительную боль. С Ганзеном дело обстояло еще хуже: он спотыкался и раскачивался из стороны в сторону, словно пьяный. Как врач я сознавал, сколько энергии может таиться в обессилевшем человеке, энергии, которую он будет использовать, попав в экстремальные условия. Я понимал и другое: источник ее может иссякнуть. Мы действительно находились на грани срыва. И когда срыв этот произойдет, мы упадем под грядой торосов. Ну а уж безносая не заставит себя ждать.

Шестой торос едва не доконал нас. Забираться на него было несложно: ступеней и выступов хоть отбавляй. Просто нас оставили силы. И тут до меня дошло: измучились мы оттого, что это был самый высокий торос, который возник в центре приложения фантастической величины сил, где паковый лед вздыбился на высоту тридцати футов. Должно быть, подводная гряда на этом участке уходит на глубину двухсот футов.

Не дойдя шести футов до вершины тороса, мы оказались выше уровня, на который поднимался ледяной вихрь. Очутившись на самом верху, поддерживая друг друга, чтобы не упасть под напором ветра, мы посмотрели вниз. Зрелище было фантастическое. Мы увидели гигантское серовато-молочное море, в котором вьюном кружились снежные протуберанцы. И море это простиралось до самого горизонта. Подобно всем явлениям, наблюдаемым в столь высоких широтах, картина эта вселяла в наши сердца чувство ужаса. Нам казалось, что мы не на Земле, а на далекой, незнакомой и давно остывшей планете.

Мы до рези в глазах вглядывались в западную часть горизонта. Но ничего не увидели. Ничего, кроме стылой пустыни. Посмотрев на север, мы повернулись на сто восемьдесят градусов. И снова не увидели ничего. У меня возникло такое ощущение, словно в жилах моих течет не кровь, а ледяная вода.

Подумав, что мы проскочили мимо субмарины, я стал изучать восточную часть горизонта. Задача была не из легких: от ветра на глаза наворачивались слезы. Еще хорошо, что ледяные иголки больше не впивались в лицо. Я снова посмотрел на восток. Еще и еще. Потом схватил Ганзена за руку:

– Посмотри вон туда. На норд-ост. С четверть мили отсюда, может, с полмили. Видишь что-нибудь?

Прищурившись, лейтенант несколько секунд вглядывался туда, куда я показал рукой. Потом покачал головой: