Читаем Нью-Йорк полностью

– Вот как, – произнесла она печально. – Неужели?

И опустила малютку Уэстона на пол так равнодушно, что Джеймсу осталось гадать, любит ли она их с сыном вообще.

Вскоре после этого случая Джеймс повстречал на Стрэнде Бенджамина Франклина. Когда он представился и объяснил, кто такой, великий человек расположился к нему дружески.

– Пойдемте-ка ко мне и потолкуем, – предложил он.

Франклин был, как обычно, настроен просвещать. Они поговорили о позиции патриотов, и Джеймс сослался на разговор с молодым Хьюзом.

– Признаться, – сказал он Франклину, – с тех пор я часто обдумывал его слова и гадал, не был ли он прав. Возможно, британское правительство так толком никогда и не договорится с американскими колониями.

Но Франклин смотрел на это дело оптимистичнее.

– Логика вашего юного друга безупречна, – изрек он бодро, – но искусство политики взывает не к логике, а к переговорам и компромиссам. Вопрос не в осмысленности Британской империи, а в том, уживутся ли в ней ее граждане. Вот в чем штука. Я все еще надеюсь на это и верю, что понадеетесь и вы.

Настроение у Джеймса улучшилось, когда он тронулся в обратный путь от Стрэнда в сторону Пикадилли. Он свернул в район Мейфэр и дошел до дому, где ему открыл дворецкий, который доложил, что у его жены какая-то дама и они заняли малую гостиную. Поднявшись по лестнице, Джеймс подошел к двери и уже собрался войти, когда услышал голос жены:

– Я еле терплю. Каждый день в этих стенах превратился в пытку.

– Наверняка все не так уж плохо, – осторожно возразила гостья.

– Именно так. Я скована брачными узами с колонистом. С колонистом, который хочет утащить меня в свою проклятую колонию! Я содрогаюсь при мысли, что, если поедем, он может захотеть и остаться.

– Остаться в Америке, когда можно жить в Лондоне? Непостижимо!

– Ты его не знаешь. Ты не представляешь, какой он.

– Ты сказала, что как муж он…

– О нет, я не жалуюсь на его мужские достоинства. Какое-то время я даже, наверное, любила его. Но сейчас… Мне невыносимы его прикосновения.

– Для брака это не такая уж редкость. Может быть, и пройдет.

– Не пройдет. О, как я могла иметь глупость связаться с ним?! И все из-за его проклятого ребенка.

– Не говори так, Ванесса. Он знает о твоих чувствах?

– Он-то? Колонист? Знает? Он ничего не знает.

Джеймс тихо отошел от двери. Теперь знает, мрачно подумал он. Спустившись, он сказал дворецкому, что незачем сообщать жене о его приходе, потому что он как раз вспомнил об одном срочном деле. Он ушел и отсутствовал больше часа.

В следующем году Джеймс, как обычно, занимался своим бизнесом. Он пристально следил за женой, выискивая признаки либо отвращения, которое она скрывала, либо потепления чувств. Он не замечал ни тех, ни других. Как правило, осведомленность о ее чувствах не позволяла ему делить с ней ложе, а она не жаловалась. Иногда Ванесса давала понять, что ждет от него внимания, а поскольку она была красивой женщиной, а он крепким и здоровым мужчиной, ему удавалось удовлетворить ее, когда ей хотелось. В остальное время он исправно наведывался в одно потайное заведение в Мейфэре, где девушки имели репутацию чистых. И правду сказать, порой он сомневался, что сохранил бы это жалкое подобие брака, если бы не маленький Уэстон.

Между тем из американских колоний одна за другой летели новости о бунтах, укреплении позиции патриотов и созыве конгресса в Филадельфии, тогда как британское правительство тупо не шло на уступки, и Джеймс, часто думая о родных в Нью-Йорке и малыше в Лондоне, задавался вопросом: всерьез ли он хочет, чтобы Уэстон прижился в мире его матери – или пусть лучше живет в другом, который чище и проще, в котором вырос он сам?

Как же ему хотелось показать Уэстона деду и бабке! С какой мýкой он отвечал на письма отца, умолявшего его вернуться! Когда он раз или два заговорил об этом с Ванессой, пообещав даже, что визит не затянется, она не поддержала эту идею.

Странно, что ссора, наконец обнажившая положение дел, возникла не из-за его родни, а из-за Бена Франклина. Она состоялась в начале декабря 1774 года.

Когда благонамеренное вмешательство в историю с письмами Хатчинсона обернулось столь неприятной реакцией, Франклин возмутил не только колонии. Многие в Лондоне пришли к выводу, что он нарочно разжег страсти, и проклятия так и сыпались на него. В отместку Франклин написал пару статей, где указал на ошибки лондонского правительства. Это усугубило ситуацию, и Франклин стал непопулярной фигурой, хотя в парламенте у него еще остались влиятельные друзья.

Джеймс и Ванесса возвращались с обеда в экипаже, катившем по ледяным вечерним улицам, и Джеймс имел неосторожность посетовать на грубость, с которой там откровенно отзывались о Франклине.

– Ничуть не удивлена, – буркнула Ванесса.

– У него добрые намерения, – сказал Джеймс.

И тут Ванесса взорвалась без всякой причины – разве что гнев накапливался давно:

– Франклин – проклятый колонист! Грязный мелкий предатель, который рядится под джентльмена!

– По-моему, это немного несправедливо.