Читаем Нитка кораллов полностью

Корреспонденту районной газеты Федька рассказал, что мать его уехала на Дальний Восток. Завербовалась. Очень много людей куда-нибудь вербуются, вот и мать завербовалась. Когда она там обживется, заработает кучу денег, то выпишет к себе их с Клавой.

Корреспондент, молодой парень в болотных сапогах, покуривал, сидя на пеньке. Рядом с ним лежал на земле велосипед. Газетчик ездил по колхозам, в лесочке присел отдохнуть, и тут на него напоролся Федька. Сперва Федька порасспросил встречного, как и что, кто он, откуда и зачем, а потом принялся сам рассказывать.

— На новостройку какую-нибудь твоя мать поехала? — спросил корреспондент.

— Ага! Конешное дело, на новостройку.

— И много народу отсюда завербовалось? Как же мы не слыхали ничего? — Попыхивая папиросой, корреспондент достал из кармана блокнот.

— Забыл я, сколько народу, — недовольно сказал Федька. — Это у вас что через плечо висит? Фотоаппарат? Вы хорошо на карточки снимаете? Жаль, что мамка уже уехала, а то бы вы ее щелкнули на карточку, верно?

— Почему же? Конечно, щелкнул бы. А как называется стройка, куда твоя мать поехала?

— Так уж точно я названия не помню, — солидно ответил Федька. — Только знаю, что стройка преогромная. Электростанции и дома будут. И сады заодно разобьют. Яблоков там вырастет, груш — сила! А рыба в тамошних реках знаете какая? С бревно!

Корреспондент пристально взглянул на Федьку, на его раскрасневшееся от возбуждения лицо.

— Как фамилия твоей матери, мальчик?

— Титовы наша фамилия. Там даже золото всюду находят, вот куда мать поехала!

— Титова? Не слыхал… — Корреспондент спрятал в карман блокнот. — Ну, будь здоров! — Он сел на велосипед и уехал.

А Федька еще посидел на пеньке, распаленный собственным рассказом. Почему бы матери в самом деле не поехать на Дальний Восток? Или на вершины Кавказских гор, на самые пики? Раз уж все равно уехала.

Хорошо было поговорить о матери. С чужим, пришлым человеком можно. А со своими деревенскими — нельзя. Стоило заговорить о матери, как все сейчас же начинали говорить о плотнике.

В школе ребята только поглядывали на Федьку и шептались: учительница строго-настрого запретила к нему приставать. Но после уроков на улице к Федьке сейчас же подступали, особенно девчонки:

— Мать твоя с плотником уехала, да?

— Что ж плотник с матерью тебя с собой не взяли?

С искаженным лицом он кидался на девчонок с кулаками. Но все время ругаться и драться было тошно, поэтому чаще он просто убегал, играл и скитался один. Домой приходил только учить уроки, есть и спать. Клава старательно кормила его, обстирывала, в избе прибрала, надраила добела пол, повесила чистые занавески. «Хозяйкой себя выставляет!» — злился Федька. Почему-то ему было обидно, что в избе чище, чем при матери. Изредка Клава заводила разговор:

— Тетка Прасковья говорит, что, может, не так это и плохо, что она уехала. Может, она жизнь свою устроит. Человек он, говорят, непьющий…

— Замолчи, дура! — кричал Федька.

— А что она с тобой не простилась, так торопилась очень. Они враз порешили…

Федька начинал во все горло петь или опрометью выскакивал из избы.

Как-то Федька зашел к агроному тете Оле. Может, приехали уже бабушка с Сергунькой? Тетя Оля и ее муж, зоотехник, наспех обедали. Федьку пригласили за стол, и он тоже поел макарон с маслом, попил молока.

— У Сергуньки корь, — грустно сообщила тетя Оля. — Очень сильная. Не знаем теперь, когда и приедут. — И сейчас же заговорила с мужем о том, что вчера вышла из строя сеялка; пока починяли, сколько времени упустили.

У всех на уме была только посевная и больше ничего. Но хоть и за то было спасибо тете Оле и ее мужу Константину Ивановичу, что про мать они Федьку не спросили совсем.

* * *

К Федьке с Клавой частенько захаживал Николай. Вскоре ему предстояло закончить техническое училище и получить назначение на работу. Николай починил поросячий хлев, поправил крыльцо, кое в чем помогал по-соседски. Ничего тут не было особенного.

Но вот однажды, заскочив под вечер в свою избу, Федька застал Клаву с Николаем в обнимку. Они стояли спиной к двери и не слышали его шагов.

Делом одной секунды было налететь на них, вцепиться в Николаевы брюки, замолотить кулаками куда попало.

— Очумел ты? — Николай растерянно отрывал от своих штанов Федькины пальцы.

— Паскуда! — вопил Федька на сестру. — А ты проваливай, чтоб тебя…

Поток ругательств вогнал Николая в бурую краску. Клава зарыдала, уткнувшись в ладони. Опомнившись, Николай, высокий, широкоплечий, надвинулся на Федьку, обхватил его одной рукой, крепко прижав Федькины руки к бокам, другой зажал ему рот.

— Слушай, что я тебе скажу! Я твою сестру уважаю и… никогда ничего худого ей не сделал. И не сделаю. Я человек честный! А ты, свиненок, в нашу любовь залазишь! И, можно сказать, плюешь… нам в душу!

Клава громко всхлипнула. Лицо Николая стало страдальческим.

— Вообще ты мал и глуп! И… просто жаль тебя отколошматить, а следовало бы за такую пакость. Кусаться не вздумай — получишь!

Федька мычал и тщетно пытался уцепить зубами Николаеву ладонь. Николай разжал руку, отпустил Федькин рот, вытер ладонь о брюки.