Читаем Нитка кораллов полностью

Титова положила руку на темную кудрявую голову сына, обронила притворно сурово:

— Выдумщик! Вы его гоните, коли надоест. До свидания!

В не замерзшее по мягкой погоде оконце Анна Ивановна видела, как, отойдя от избы, Титовы обнимаются у сугроба. Федька что-то говорил матери со смехом, потом схватил ее за руку и зашагал рядом, увязая в снегу.

* * *

На обрывистом склоне, над разлившимся взбухшим ручьем, топтался Федька. Каша из расползающейся скользкой глины и талого снега чавкала под ногами. Босые пальцы стыли в мокрых насквозь башмаках, но мальчик этого не чувствовал. Все сливалось у него перед глазами: блещущий на солнце ручей, березка, росшая прямо из воды, кусты, комья сизого снега. В этой колеблющейся, посверкивающей синеве белела «Книга для чтения». Падая, она раскрылась и теперь, распластанная, медленно кружилась посреди ручья. Зачем он полез здесь, не пошел по дороге или хоть не перебрался по кладочке там, в сторонке? Он хотел сократить путь, перепрыгнуть ручей, а висящий через плечо портфель расстегнулся, засунутая сверху книга свалилась в воду. Уплывет книжечка, размокнет!

Федька, не сводя глаз с картинки на переплете, ринулся в воду. Режущим холодом охватило ноги выше колен, потом живот. Но рука уже уцепилась за край переплета.

Прижимая к себе книгу, Федька полез обратно. Словно пудовые гири навесил кто-то на ботинки, на полы пальто. Поскользнувшись, Федька обрушился в воду, погрузился по плечи. Вода выбила книгу из рук. Он забарахтался, вопя в голос. Вдруг какая-то неведомая сила рывком потянула его вверх.

И вот он уже стоит на земле, трясясь, лязгая зубами. Над ним взволнованное, рассерженное лицо Николая, сына тетки Прасковьи. Николай держит Федьку за плечи и кричит на него:

— В брод полез? Зачем? Остолопина!

— Кни-и-жка… у-у… топи… лась! — Зубы у мальчишки выбивают дробь.

Немного погодя Николай в одной форменке крупно шагает по мокрой дороге, взвалив на спину Федьку. Кое-как отжатое и свернутое Федькино пальтишко вместе с портфелем Николай несет в руках. Федька прижимается к теплой спине. Сверху его пригревает училищная шинель.

* * *

Мать была дома. В новой оранжевой кофточке с рюшками на груди она сидела на лавке у стола рядом с приезжим плотником из бригады, которая работала на строительстве фермы.

При виде Николая с Федькой на спине мать испуганно вскочила. Николай свалил Федьку на лавку, на то место, где она только что сидела.

— Получайте с доставкой!

— Откуда это он? — оторопело спросила мать.

— Нырял за какой-то книжкой. Прямо в одежде. — Николай снял с Федьки свою шинель и принялся ее отряхивать.

В избе было натоплено, но Федьку опять продрала дрожь. Постукивая зубами, он ежился в мокрой рубашке и косился на плотника. Ему уже случалось видеть этого мужика. Но только сейчас Федька заметил, что плотник-то образина: большерукий, приземистый, лицо корявое, а главное, небольшие глазки из-под густых нависших бровей все поглядывают на мать. Она уже оправилась от неожиданности и, сдирая с Федьки тяжелые, разбухшие от воды ботинки, кричала:

— Пропасти на тебя нет! Обувь-то, обувь как есть пропала! Озорник проклятый, я тебе ужо покажу за твои проказы! Утоп бы, и что тогда? — От крика оранжевые рюшки на ее груди колыхались.

— Ну, я пошел, — сказал Николай. — Клавы дома, что ли, нет?

— На речке белье полощет. Хулиган ты отпетый! — Это, конечно, относилось к Федьке, а не к Николаю, за которым уже закрылась дверь.

— Н-да, происшествие, — промолвил плотник, пошевеливая бровями.

— По чему я теперь читать буду-у? — выл Федька, вертясь на лавке, норовя, будто невзначай, задеть мокрым рукавом плотника, измочить ему пиджак.

— Скидай рубаху-то, оголтелый, портки! Все скидай! Порося чертово!

Мать ушла в горницу достать из сундука чистое белье. Плотник поднялся и прошел за ней. До Федьки донесся глуховатый шепот. Потом оба вышли из горницы, мать проводила плотника в сенцы.

Когда, слегка задержавшись, она вернулась в избу, Федька нагишом подскочил к ней и заорал во всю мочь:

— Чего этот приперся? Чего он здесь забыл? Вырядилась-то зачем?

Он ревел и ругал мать всякими худыми словами. Сильными руками Анфиса сгребла сына в охапку, дала ему несколько увесистых звонких шлепков, тряхнула хорошенько и снова отправилась в горницу. На этот раз она принесла рубаху и штаны. Полоща Федьку в бадейке, мать ругала его на чем свет стоит. И он не отставал. Кричали в два голоса. Потом оба замолкли, обнялись, прижались друг к другу. Так уж бывало десятки раз — по разным поводам.

— Галчонок ты мой! — шептала мать, расчесывая гребнем Федькины свалявшиеся кудри.

— Плюнешь, мам, на плотника, а? — говорил Федька, разнежившись.

— А чего мне плотник? Нужен он мне! — усмехалась мать. И вдруг добавила мечтательно: — Алексей Кузьмич его звать.

Федька взглянул на нее подозрительно. Но тут же ласковое прикосновение материнской руки потушило готовые вспыхнуть гнев и возмущение.

* * *