Сзади скрипнула дверь. Кто-то большой шагнул и присел рядом с Федькой на ступеньке. Николай! Вишь, торчал там, у Клавки, по-хозяйски. И ничего не скажешь — зарегистрированы. По закону, значит, имеет право.

— В Приморском крае знаешь какая тайга! — негромко проговорил Николай. — Наши леса хороши, а там и вовсе раздолье!

— А тебе с этого что? — равнодушно спросил Федька.

— А то, что мы с Клавой туда поедем. Сегодня все оформил. Как раз идет вербовка в совхозы Приморского края. Хорошие слесари всюду нужны. Да я еще и шофером могу.

«Так и есть — уезжают!»

— Где он, этот Приморский? — процедил сквозь зубы Федька, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— На Дальнем Востоке. Стройки там громадные. И совхозы новые. Мы в совхозе будем жизнь развивать.

Дальний Восток! Комок встал у Федьки в горле — не продохнуть.

— В дальневосточной тайге и тигры водятся, — продолжал Николай. — Уссурийские. Ружье заимею. На охоту станем ходить.

Дразнит он его, что ли? Федька изнемог от отчаяния, даже слышать стал хуже. Словно издали донесся до него голос Николая:

— Не испугаешься тигра, а, Федька? Чего молчишь? На охоту-то вместе пойдем.

— Как… вместе? — прошептал Федька.

— А чего ж не вместе? Или ты баба — дома сидеть?

— А вы разве… ты и Клава…

— Что?

— Возьмете… меня с собой? — чуть слышно, сдавленным голосом решился вымолвить Федька. И весь замер.

— А как же иначе? — изумился Николай. — Чудачина! Постой! — сказал он испуганно и крепко стиснул широкой рукой Федькины плечи. — Ты что это себе думаешь? Ты мой братишка теперь, и я тебя оставлю? Глупая твоя башка! Ну, удружил, нечего сказать. Сидит на крыльце, как старушонка…

— А Любка сказала, вы меня в детдом отдадите, — все еще недоверчиво прохрипел Федька.

— Видать, придется на прощанье кое-кого за косенки оттрепать, — вздохнул Николай. — Но девчонки болтают — такая уж у них природа, а у тебя своего соображения, что ли, нет? Ты с Клавкой поцапался — да ходу! В избу ни ногой. Ну, что бы сестру спросить по-человечески как и что? Она бы тебе все объяснила.

Федька беспокойно заерзал на ступеньках.

— А как же мы узнаем?

— Что узнаем?

— Письмо-то мамка… сюда пришлет…

— Перешлют нам письмо! Моя-то мать здесь останется. Об этом не тревожься, все узнаем!

— А тигр уссурийский, он какой? — спросил Федька. — С лошадь ростом будет? — И в темноте доверчиво положил маленькую грязную руку на колено Николая.

Сто процентов

Молоденькая учительница антипкинской начальной школы Мария Васильевна Стержнева сидела на своей половине избы, отделенной занавеской от хозяйской, и, уронив голову на стол, горько плакала.

Но почему, почему так случилось? Значит, она плохой педагог? Не за свое дело взялась? Что же, переменить специальность? На первом же году работы? Уйти и… бросить третьеклассников?! Нет, нет! И с какой стати, собственно? Третьеклассники же у нее успевают. Из восьми учеников трое — круглые отличники. У Пети Веселова тройка по чтению, но он известный увалень, говорит, будто кашей рот забил. Да у Мани Задыкиной тройка по арифметике. Больше и отметок плохих нет. А разве она снижает требования? Нисколько!

Милые третьеклассники! Особенно девочки. Таня и Нюша. Как они слушают ее объяснения! Ей становится легко и даже весело, когда она видит перед собой их чистые, внимательные, разумные лица. Мальчики слушают иначе… Но и они не хуже девочек.

А несчастный первый класс… Первый класс по чтению и письму не успевает совсем. По арифметике еле-еле. Хорошо успевает по рисованию, ну да это что — значения не имеет. По физкультуре — на тройку с минусом, из-за дурного поведения. По пению — что-то пищит… В сущности, за первую четверть первый класс не научился почти ничему.

И вот вчера на учительском совещании в районном центре заведующий роно отметил в докладе стопроцентную неуспеваемость по русскому языку в первом классе начальной школы деревни Антипкино. Фамилию учительницы Стержневой, ее, Машину, фамилию, он произнес очень четко. При одном воспоминании об этом у Маши от стыда пылали щеки. С тяжелым вздохом она откинула занавеску и выглянула в окно.

Синели снега. Глубокие, чистые, покойные. Снеговые шапки на крышах изб горели на солнце. Все Антипкино раскинулось по косогорам, по обе стороны полузамерзшей речонки.

Прямо против окна горбатилась горушка. Мальчонка в ушанке с болтающимися завязками, лежа на животе, скатывался с горушки на салазках.

Салазки катились ровно, набирая скорость, но вдруг крутнулись вбок и опрокинулись. Мальчишка ухнул головой в сугроб. Тотчас же выбрался из сугроба, весь облепленный снегом, лихо сдвинул на затылок ушанку, схватился за веревку и, не отряхиваясь, полез наверх. Маленький, краснощекий, неунывающий, он загребал мягкий снег большими, не по росту, валенками.

Мария Васильевна вгляделась и горько подумала:

«Процент сопливый! И прокатиться-то путем не умеешь!»

Даже в сумерках она узнала бы его. И как могла она не узнать свое горе-злосчастье, свои «сто процентов», опозорившие ее на весь район?