Получил позавчера Вашу книгу, сердечно благодарю. Я прочел ее не «в один присест», но действительно в два. Это очень блестящая и остроумная книга, одна из Ваших самых блестящих. Солгал бы Вам, если бы сказал, что с ней согласен. У меня есть возражения к каждой странице. Очень ли Вы будете меня презирать, если скажу, что, по моему глубокому убеждению, Гоголь, при всей своей самой подлинной гениальности, был много проще, чем Вы его изображаете, – проще от первой страницы с разговором двух «русских» мужиков (помните полемику о «русских»?) и молодого человека в белых канифасовых панталонах, до последней с благородным мерзавцем князем и его неподражаемым «разумеется, пострадает и множество невинных». Проще и зависимее от иностранных влияний. Говоря о художественных приемах Гоголя, Вы, конечно, часто говорите о Сирине, – и это высшая похвала. Знаю, что Вы совершенно равнодушны к чужому мнению и к моему в частности, но все‐таки хотел бы Вам сказать, что я от Вашей книги в восторге. Со многим и согласен. Попадались ли Вам мои заметки о Гоголе[39], кое в чем совпадающие с Вашими (например, о забавных суждениях о «реализме» и «гражданской скорби» Гоголя, о чудовищности основной моральной идеи «Мертвых душ», – «виноват был, что торговал мертвыми душами; а надо было торговать живыми»)? И попадалась ли Вам страница у Мориса Барреса – одна из редких хороших страниц у него – о «попутчиках» в мировой истории и в мировой литературе, т. е. об эпизодических персонажах, где‐то на мгновенье встречающих Наполеона или Жюльена Сореля и бесследно пропадающих? Не помню, где она у него. Но ради Бога, сообщите, кто американский писатель и кто критик? А «Холливудских» имен у Толстого я, разумеется, никогда, до последнего дня, Вам не прощу[40]. Что до «Фауста», то, если он воплощение пошлости, то что, например, сказать о «Демоне» Лермонтова или о «Все утопить»[41]? Уж будто в немецкой философии все вздор и ложная слава? И Шопенгауэр?

Зато я чрезвычайно рад, что Вы не усмотрели беспредельных глубин в «Переписке с друзьями» и ее не «паскализировали», как полагалось в последние 40 лет паскализировать этот вздор. Рад по той же линии, что назвали письмо Белинского благородным документом.

Думаю, что отзывы о книге в американской печати будут лестные. Но правда, Вы американцам не облегчили задачи, – хоть бы что‐либо разъяснили (говорю как Ваш издатель[42]). В русской же литературе эта Ваша книга не умрет, – когда будет туда допущена (я хочу сказать, в Россию).

А что Ваш роман?[43] Очень ли продвинулся? Когда будет кончен? Когда выйдет? Все издатели стонут, что не имеют бумаги. Это очень отразилось на моих делах: Скрибнер ничего моего больше не выпускает, и я полтора года не зарабатываю почти ничего. Он все обещает к весне достать бумагу.

С трепетом жду первой телеграммы из Франции от своих. Пока ничего о них не знаю.

Давно в жизни у меня не было такой радости, как теперь чтение газет и сообщений о Германии. Скоро, скоро конец.

Шлю самый сердечный привет Вере Евсеевне и Мите. Т. М.[44] тоже. Не приезжаете ли? Мы летом были в Лэк-Плэсид и в Канаде (за визой: у меня ведь была не квотная).

Ваш М. Алданов

Через 10 дней выходит восьмая книга «Н.<ового> Журнала» (не слишком удачная). Мы к Новому году хотим выпустить девятую. Вы обещали нам рассказ. Редакция умоляет прислать его тотчас. Очень досадно, что «Гоголь» не вышел тремя неделями раньше: теперь книга уже идет из машины к брошюровщику и отзыв появится только в следующей[45].

<p>III</p><p>Аннотация к первому изданию (1944)</p><p>«Николай Гоголь» Владимира Набокова</p>

Сочинения Гоголя – одного из величайших литературных гениев России, – хотя и приобрели довольно широкую известность в Америке, но едва ли были поняты должным образом. До недавнего времени не существовало доступных переводов на английский язык, которые не искажали бы дух его произведений. В той же мере читателей сбивает с толку склонность критиков навешивать на Гоголя ложные ярлыки, «выставлять его русским Диккенсом» или предшественником нынешних защитников угнетенных. На самом деле, как показывает нам господин Набоков в этом исследовании, блестяще воссоздающем творческую историю писателя, Гоголь не был ни тем ни другим. Комедийность у Гоголя не относится к приторной диккенсовской разновидности; она горькая и солоноватая, целиком фактурная благодаря иррациональной составляющей, не повторенной ни одним писателем. В пьесе «Ревизор» и в великом романе «Мертвые души» Гоголь показал махинации царской бюрократии и капризы русских крепостников не потому, что надеялся поспособствовать социальным переменам, а потому, что ему нужна была рамка для картины его фантазий о человеческом характере, – столь же нереальном, каким он в действительности и является.