Читаем Незнакомцы полностью

— Что-то случилось с нами позапрошлым летом, — произнес Доминик.

— Да! Именно тогда, в мотеле «Спокойствие» в Неваде.

— Оттуда я вам сейчас и звоню.

— Как? — ахнула она. — Вы сейчас там?

— Да. И, если сможете, приезжайте. Нам нужно о многом поговорить, но не по телефону.

— Кто эти люди? — в совершенном отчаянии воскликнула она. — Что они хотят скрыть?

— У нас больше шансов все выяснить, если мы станем действовать сообща.

— Я прилечу. Завтра же, если мне удастся заказать билет.

Джордж нахмурился, Рита протестующе замахала руками.

— Я дам вам знать, когда буду на месте, — закончила разговор Джинджер и положила аппарат на стол.

— Вам лучше пока воздержаться от такого путешествия, — посоветовал озабоченный Джордж.

— Что, если у тебя начнется припадок в самолете? — спросила, в свою очередь, Рита.

— Все будет хорошо, — успокоила их Джинджер.

— Дорогая, у тебя было три приступа в прошлый понедельник!

Джинджер глубоко вздохнула и откинулась на спинку зеленого кожаного кресла.

— Рита, Джордж! Вы были очень добры ко мне, я не знаю, как я смогу вас отблагодарить. Я люблю вас, поверьте. Но я прожила у вас уже пять недель и за это время превратилась в беспомощного ребенка. Дальше так продолжаться не может. Я должна быть в Неваде. У меня нет иного выбора. Я должна там быть.

* * *

Нью-Йорк

Отъехав на два квартала от пресвитерианской церкви на 5-й авеню, Джек снова остановился, на этот раз у епископальной церкви Святого Фомы. Войдя в неф, он в изумлении уставился на громадные мраморные завесы за алтарем, обвел взглядом статуи святых, апостолов, Девы Марии, Христа, многозначительно взирающие на него из сумрака ниш вдоль стен, и понял, что главная цель религии — искупление вины, прощение людей за их слабость и несовершенство. Человеческий род оказался неспособен подняться до уровня своих возможностей, и чувство собственной вины довело бы многих до безумия, если бы они не уверовали, что Бог — будь то Иисус, Иегова, Магомет или Маркс — в отличие от них самих взирает на них благосклонно. Но Джек не нашел в этом храме умиротворения, и на душе у него не полегчало даже тогда, когда он опустил в ящик для пожертвований 20 тысяч.

Снова сев в автомобиль, он твердо решил избавиться от всех денег в багажнике, но не потому, что надеялся таким образом в какой-то мере искупить свою вину, — простое перераспределение ценностей еще не является моральным эквивалентом искупления. У него было слишком много грехов, чтобы замолить их за одну ночь. Джеку просто больше не нужны были деньги, но выбросить их в мусорный ящик он не мог, так что оставался лишь один способ избавиться от этого проклятого дерьма — раздать людям.

Он зашел еще в несколько храмов и везде, где двери были открыты, оставил деньги.

Потом он подъехал к бюро Армии спасения и всучил 40 тысяч долларов опешившему ночному сторожу.

В китайском квартале на Бейерд-стрит Джек заметил в окне второго этажа вывеску, на которой по-английски и по-китайски было написано: «СОЮЗ БОРЬБЫ ЗА ПРАВА КИТАЙСКИХ МЕНЬШИНСТВ». На первом этаже, прямо под помещением Союза, находилась аптека, где продавались лекарства, изготовленные по рецептам традиционной китайской медицины, травы и коренья. Аптека была закрыта, но в офисе Союза горел свет.

Джек нажал на кнопку звонка над дверью в аптеку и не отпускал ее до тех пор, пока по лестнице к двери не спустился сморщенный старичок китаец. Удостоверившись, что Союз главной своей задачей считает помощь китайским беженцам из Вьетнама и их нуждающимся родственникам, оставшимся в этой стране, он просунул сквозь дверную решетку пачку денег — 20 тысяч долларов. От изумления китаец перешел на родной язык и, открыв дверь, вышел на улицу, чтобы пожать Джеку руку.

— Друг, — сказал престарелый мандарин. — Ты не представляешь, какие страдания облегчит этот дар!

— Друг, — повторил Джек за стариком, пожимая его теплую мозолистую ладонь. В одном этом слове, в сердечном рукопожатии он обрел то, что, как ему казалось, безвозвратно утратил: чувство сопричастности, товарищества, принадлежности обществу.

Он доехал до Мотт-стрит, свернул направо и прижался к тротуару, вынужденный остановиться: из глаз его хлынули слезы.

Ни разу в жизни он не был так смущен, в таком смятении, как сейчас. Отчасти он плакал потому, что на мгновение ему подумалось: позорное пятно никогда не исчезнет с его души и он всегда будет чувствовать себя виноватым. Но к слезам горечи примешивались и слезы радости от нового ощущения братства. Почти все минувшие десять лет он был вне общества, отстранившись от него и помыслами, и духом, и едва ли не телом. Но теперь, впервые после возвращения из Центральной Америки, у Джека Твиста появилось стремление, желание и, главное, умение находить друзей и участвовать в жизни общества.

Озлобление завело его в тупик. Выпестованная им в собственном сердце ненависть больнее всего ударила его самого. Плодом отчуждения стало одиночество.