Завтра будем ждать приказа о выступлении. В полной боевой готовности. Завтра! Завтра! Ух, хорошо!..

Эти дни не раз попадался на глаза Шаров. Кажется, он шпионит за мной и Андреем.

Ага, вот и Ирина!

Продолжение воспоминаний Ирины Дмитриевны

Я постучала чуть слышно. Володя сразу открыл дверь и впустил меня в комнату. Я в изнеможении упала в кресло.

— Вот и молодчина! — сказал Володя вполголоса и рассеянно потрепал меня по голове. — Слушай, Ирина… Как мне трудно говорить с тобой!.. А нужно.

— Почему трудно, Володя?

— Трудно потому, что ты — куколка, тепличное растение… Я, конечно, сам очень виноват, что ты такая. Я слишком надолго оставил тебя во власти их всех.

— Я не понимаю, о чем ты, Володя, — прошептала я. — Я думала, ты мне расскажешь о нашем папе! Расскажешь?

— Расскажу, Иринка. Но сначала расскажу о себе. — Володя начал ходить по комнате. Потом остановился передо мной.

— Няня, по-видимому, подозревает правду, сестренка. Я большевик.

Я вскочила с кресла, глубоко возмущенная.

— Зачем ты шутишь сейчас, Володя! Как не стыдно — смеяться надо мной! — голос мой сорвался.

— Я не шучу, Ирина, — сказал Володя очень серьезно, — я большевик. Уже больше года, как я вступил в партию.

— Ты? Нет! Неправда! — крикнула я.

— Правда, Ирина. И я горжусь этим.

— Володя, зачем ты пугаешь меня? Ты! Ты, мой Володя, — бунтовщик?! Разбойник, грабитель?! Нет!

Володя усмехнулся.

— Так, по-твоему, большевики — разбойники, грабители?

— Все так говорят! Бабушка и доктор, и няня, и все знакомые! Все! Все!

— Все? — Володя сел в кресло, взял меня за руки и притянул к себе. — Да, все, кто тебя окружает, Ирина. Но это неправда. Народ этого не говорит.

— Народ? Какой народ?

— Какой народ? Солдаты, рабочие, крестьяне.

— Так они же все бунтовщики! — перебила я Володю. — Солдаты не хотят воевать, а ведь должны мы довести войну до победного конца! Рабочие не хотят работать, а крестьяне…

— Довольно, Иринка! — строго перебил меня Володя. — Ты же, как попугай, повторяешь то, что говорят взрослые. А у тебя своя голова есть? Или нет?

— Володя! — обиделась я.

Володя вскочил и взволнованно прошелся по комнате, ероша волосы.

— Черт знает! Какую я ошибку сделал, что так поздно за тебя взялся! Как успели искалечить тебя за эти годы!

— Чем же я искалеченная?

— Ты искалеченная, Ирина, — очень убежденно сказал Володя, продолжая взволнованно ходить по комнате. — И в этом виноват я. Но это случайное в тебе. Наносное. Дочь Дмитрия Тарабанова должна быть достойной своего отца!

Дрожа с головы до ног, я бросилась к Володе.

— Но кто же он? Кто? Говори!

Володя обнял меня за плечи и подвел к письменному столу. Выдвинул ящик, откуда-то из глубины достал фотографическую карточку и подал мне.

— Вот он, Ирина.

Руки мои тряслись, когда я схватила карточку.

— Володя!.. Это же ты!.. Нет… не ты…

Странно знакомое и чужое лицо. На меня смотрели строгие, требовательные и живые глаза, — такие похожие и такие не похожие на Володины. Над большим лбом вились темные волосы — совсем как у Володи. Только рот был не Володин. Володю я привыкла видеть почти всегда веселым, — у человека на карточке губы были плотно сжаты и в углах их лежали глубокие скорбные складки.

— Видишь, какой он, Ирина? — тихо спросил Володя.

Я молчала. Сердце билось где-то у самого горла, сжимало его, мешало говорить.

— Он был большой человек, Ирина, — заговорил Володя медленно. — И он, и мама… Как их любили, как ценили товарищи! Эх, если бы!.. Если бы папа дожил до наших дней!

Я вдруг громко разрыдалась.

— Это хорошо, что ты плачешь, Иринка, — сказал Володя ласково. — На, выпей воды. — Губы мои застучали о край стакана. — Ишь ты, дрожишь вся. Как же говорить с тобой?

Я до боли закусила губу, подавила плач.

— Нет, говори, Володя. Я не буду плакать. Говори все, все!

— Ну, слушай… Папа был крупным революционером. Большевиком.

Я ничего не понимала. Все в голове становилось вверх ногами. Как же это может быть?.. От одного слова «большевик» мне становилось жутко. И вдруг — Володя! и папа!..

— Умирая, папа завещал мне то дело, которому он отдал свою жизнь.

— Какое дело? — через силу спросила я хрипло.

— Революцию, Ирина.

— Рево… люцию? Революция — дело?!

— Большое и прекрасное, Ирина.

— Прекрасное?! — У меня начинало мутиться в голове. Сплю я, что ли?

Володя грустно улыбнулся.

— Слушай, Ирина. Ты видала когда-нибудь, как живут другие дети? Ну, хотя бы у нас в доме, дети хотя бы наших дворников?

— Откуда же я могла их видеть? Разве меня к ним пускают?

— А жаль… Хорошие ребята. У дворника Тараса есть сынишка Аким. Он, правда, старше тебя — ему лет пятнадцать, — но это уже вполне развитой парень. А если бы ты видела, как живут дети рабочих! Особенно фронтовиков… Вот ты сказала: солдаты не хотят воевать, а нужно довести войну до победного конца…

— Конечно, нужно, — сказала я убежденно.

— А зачем?

— Ну… как зачем?.. — я была озадачена.

— А кому нужна война? — спросил Володя.

— Ну… Как кому?.. России… Русскому народу…

— Народу?!. — Володя снова пошел по комнате, ероша волосы. — А ты понимаешь, что такое война. Ирина?