Эх, Володька, не было ли твое бегство в Харьков непростительным, мальчишеским легкомыслием? Бросил сестренку в этой (уж воистину!) «тихой долине» — генеральском бабушкином доме! Что успели сделать из нее за эти годы бабушка, няня, вся та богатая, чопорная и праздная обстановка, в которой она живет?.. Почему она так холодно и сухо встретила меня?..

Ирина уже легла спать, когда я пришел. Няня ждала меня. Снова расплакалась, стала упрекать: сразу ушел и не побыл с больной бабушкой. Я спросил, приходила ли больная в сознание. «Нет». Я сказал: «Разве бы я ее вылечил, если бы сидел возле нее?» Няня обиделась. Я хотел пройти к Ирине, — не пустила.

Ну вот, сегодняшний день записан. Лягу. Авось засну! Завтра с раннего утра — на сбор в «Тихую долину».

Продолжение воспоминаний Ирины Дмитриевны

Я встала очень рано на следующее утро, но, выйдя в столовую завтракать, застала там Володю. Я сдержанно поздоровалась. Мы были одни. Володя внимательно посмотрел на меня и сказал:

— Ирина, очень нужно поговорить с тобой. Но не сейчас. Сейчас мне надо уйти.

— Куда? — удивилась я. — Разве ты не ради бабушки приехал?

— Я приехал по вашей телеграмме, — ответил Володя, — но приехал бы и так. Бабушке я ничем помочь не могу, а мне предстоит большое и важное дело.

— Дело? Когда бабушка при смерти? Какое дело?

— Вот об этом-то я и должен поговорить с тобой, сестренка. Ирина, сколько же тебе лет сейчас?

Мне стало очень обидно.

— Даже этого не знаешь. Уже исполнилось двенадцать.

— Прости, Ирина. Я просто забыл… Двенадцать лет, а ты еще совсем ребенок.

У меня задрожали губы.

— Неправда! Я прохожу уже курс четвертого класса гимназии! Я говорю по-немецки, по-французски…

— А почему ты учишься дома, а не в гимназии?

Я глубоко вздохнула и ответила не сразу, — это было одно из моих больных мест.

— Я очень просилась в гимназию. Мне скучно одной учиться. А бабушка говорит, — мне нельзя… Говорит — там всякие девочки учатся, и совсем простые, а я, говорит, должна быть воспитанная… А у меня, бабушка говорит, такой характер, что я могу у них перенять…

— Что перенять?

— Ну, не знаю… Дурные манеры, грубость…

— Чего же ты не бунтуешь?

— Я бы бунтовала, да у бабушки сердце больное, ее ничем нельзя волновать. Доктор говорит, — она сразу умереть может.

Володя задумался, потом тихо сказал:

— Да-a, бабушка… Бабушку мне все-таки жалко, хоть она и чужая…

Вся кровь бросилась мне в лицо, потом сразу отхлынула к сердцу. Я вскочила с места, подбежала к брату и схватила его за плечи, впиваясь глазами в его глаза.

— Чужая?! — прошептала я и задохнулась. — Бабушка чужая?! Говори сейчас же! Думаешь, я не знаю, что от меня что-то скрывают? Мы — не родные ее? Мы — подкидыши?

— Нет, Ирина, она наша родная бабушка, мать нашей покойной мамы, — сказал Володя.

— Почему же ты говоришь «чужая»?

Володя взглянул на стенные часы, снял мои руки со своих плеч и встал со стула.

— Даю тебе слово, Ирина, что ты скоро все узнаешь, — сказал он твердо. — Да, от тебя многое скрывали. И я очень виноват перед тобой, что не приехал раньше. Но сейчас мне пора идти.

— «Дело»? — спросила я иронически.

— Да. И я не знаю, когда приду. Но скоро ты все узнаешь.

Я схватила его за руки.

— Я не пущу тебя! Говори сейчас!

— Ирина!

Не знаю, что именно прозвучало в этом восклицании, но я как-то помимо воли резко оттолкнула его руки и бросилась бегом из столовой.

Володя ушел. А для меня снова потянулся долгий, мучительный день.

Из дневника Владимира Тарабанова

22 октября. Первый час ночи.

Сегодня снова весь день как в котле. Встал очень рано. Был нелегкий разговор с Ириной. Да, она понимает, что в доме есть тайна от нее. Я обещал ей все сказать, но спешил в «Тихую долину». Как исказилось гневом все ее лицо, когда я уходил! С какой силой она оттолкнула меня, как стремительно убежала из комнаты!.. Да, девочке трудно. Но что у нее на душе, я еще не могу понять.

Мне было тяжело оставлять ее в таком состоянии, но опоздать на сбор нельзя.

Я быстро шагал по улицам и думал о сестре. Было мучительно стыдно. Да, я виноват… виноват, что два года тому назад, когда кончил гимназию, уехал из бабушкиного дома. Не мог выдержать атмосферы, натянутых отношений… Уехал в Харьков к родным отца и поступил в университет там.

Ирина осталась у бабушки… Сейчас самому непонятно, — как я не подумал о ней? Знал, — и бабушка и няня ее обожают, сестренка в прекрасных условиях… Получал известия: здорова, учится хорошо. Но как же не подумал, что та самая удушающая, черносотенная атмосфера, которой не смог вынести я, неизбежно должна искалечить душу девочки? Ведь я-то приехал в бабушкин дом уже большим мальчишкой, с твердыми убеждениями, внушенными отцом. А Иринка… она же тогда была глупенькой трехлетней малышкой! Разве она помнит ту нашу жизнь?