Пожалуй, кое-что из написанного там все-таки было правдой. Некоторые цыгане действительно вырезали из дерева цветы, но это было давным-давно и не имеет отношения ни к моей семье, ни к кому-либо из тех, кого я знаю. В книге говорилось, что мы сохранили близость к природе и знаем секреты изготовления древних целебных снадобий из трав. Ну, как сказать. Жена деда Тене знала о травах и растениях все и даже больше и все равно умерла. Из этой книжки создается впечатление, что цыгане — народ дикий и независимый. Однако никаких упоминаний об экзамене на аттестат зрелости, к примеру, я там не нашел. По всей видимости, цыгане не сдают экзаменов. И докторов из них не получается.

Когда я снова увидел Стеллу в школе, все изменилось. Поначалу это было едва заметно: мы по-прежнему болтали на переменах и сидели рядом на некоторых уроках, но что-то ушло из наших отношений, что-то необъяснимое, что роднило нас, несмотря на все внешние различия между нами. Постепенно разговаривать мы стали все меньше и меньше, а потом Стелла заделалась закадычной подружкой задаваки Кэти Уильямс, у которой отец в муниципальном совете. Они стали сидеть вместе на уроках, и теперь мы почти не разговариваем, разве что здороваемся иногда.

Горджио. Теперь я куда больше понимаю, что имеет в виду дед Тене, когда говорит, что мы разные. Не лучше и не хуже, просто разные. Как мы со Стеллой — хотя мы оба темноволосые и говорим по-английски, оба любим «Смитов» и терпеть не можем географию. Однако же мы как поезда, которые едут по параллельным путям и никогда не встретятся. Я не могу двигаться по ее путям, а она — по моим.

17

Рэй

На следующий день разверзаются хляби небесные. Сточные канавы переполняются. Почва, раскисшая еще с весны, не в силах впитать всю эту влагу. Ей некуда деваться. Заголовки газет пестрят сообщениями о погоде. Она на устах у всех. А вдруг это радиоактивный дождь? А вдруг он убьет нас?

Я отыскиваю Севитон. Это небольшая деревушка в Сассексе, в Даунсе, совершенно ничем не примечательная, слишком далеко расположенная от железнодорожной станции, чтобы привлекать в качестве места жительства тех, кто ездит на работу в Лондон, и слишком невыразительная, чтобы представлять интерес для отдыхающих. Зато в ней есть паб с громким названием «Белый олень»;[21] современная вывеска с белым оленем украшает стилизованное под тюдоровскую эпоху здание. Внутри ожидаемо грохочут игровые автоматы и стоит застарелый запах бычков. У барной стойки торчит пара местных жителей, хотя до пенсионного возраста им еще далеко, а на часах нет и половины двенадцатого. Я заказываю тоник и навожу справки, как добраться до Черной пустоши. О ней, похоже, никто не слышал. Я упоминаю, что там когда-то могли останавливаться цыгане, и парень, пьющий в одиночку, морщит лоб.

— Было тут одно место, неподалеку от Египетской дороги. Это заброшенный меловой карьер, раньше там останавливались цыгане, но пару лет назад эту лавочку прикрыли. Там вечно была помойка, повсюду мусор…

Он объясняет мне, как проехать. Название говорит само за себя. На карте Южной Англии подобные названия не редкость: Египетский лес, Египетский луг, — и свидетельствуют они о том, что эти места когда-то служили стоянкой народу Малого Египта. Когда пять столетий назад на английскую землю прибыла первая группа экзотических смуглокожих кочевников, их предводитель объявил себя королем Малого Египта. На самом деле их родиной был вовсе не Египет, но этого никто не знал, поэтому имя прижилось. Не только в английском, но и во многих европейских языках название «цыгане» созвучно «египтянам». Они утверждали, что на них наложено особое наказание: семь лет скитаний, и за это им дозволено просить милостыню. В доказательство они демонстрировали папскую грамоту. Или, может, это была грамота императора Священной Римской империи. В общем, как бы то ни было, когда назначенные семь лет скитаний истекли, обратно на родину пришельцы не вернулись. Собственно, мы до сих пор здесь.

Египетская дорога — узкая улица, ведущая за пределы деревни. По обеим ее сторонам тянутся заболоченные поля, но ничего похожего на место, пригодное для стоянки; я не вижу. Я углубляюсь во влажный лес, через несколько минут обнаруживаю поворот, идущий в гору, и вскоре упираюсь в относительно новую изгородь из колючей проволоки и знак, который гласит: «Проезда нет. Стоянка запрещена. Костры не разводить». «Цыганам вход воспрещен», если переводить на обычный язык.

Я достаю из багажника резиновые сапоги, перелезаю через изгородь и начинаю продираться сквозь густые заросли ежевики. В тени раскидистых деревьев темно, но я различаю впереди заброшенный меловой карьер — зияющий провал на склоне холма, открывающий взгляду белесый утес в каких-то зеленых разводах. Место кажется вполне подходящим, но окончательно я убеждаюсь в том, что это оно, когда натыкаюсь на раскуроченный ржавый пикап, вокруг которого буйно разрослись крапива и лабазник.