Читаем Несовершенное полностью

В силу скромных размеров районного центра ехать до участка долго не пришлось. Задержанный покорно прошел казенную процедуру, проследовал за милиционерами в обезьянник и с комфортом расположился там на деревянной лавке, без документов и без шнурков, с любопытством изучая обстановку. С наружной стороны решетки ходили разные стороны люди в форме и в штатском, не обращавшие на арестанта ни малейшего внимания. Зато внутри клетки на противоположных концах лавки мирно спали сразу два бомжа. Запах грязных тел распространялся далеко и внушал неприятные мысли. Новый невольник сидел между ветеранами и поочередно с осторожностью их оглядывал, прикидывая разные способы спасения от вшей.

Один из сокамерников вздрогнул и резко проснулся, буквально подскочив в сидячее положение. Маленькими недружелюбными глазками из-под косматых бровей посмотрел он на внезапно возникшего соседа.

– Ты откуда взялся? – хриплым голосом спросил сосед Ногинского.

– С митинга, – равнодушно ответил тот, решив подзаработать моральный авторитет. – С милицией подрался.

– Курить есть? – продолжил бомж, никак не изобразив на помятом коричневом лице отношения к громкому факту, так эффектно выложенному перед ним.

Ногинский неторопливо полез в карман и протянул страждущему измятую полупустую пачку. Новичок, он старательно изображал опытность, хотя теоретические познания почтенного пенсионера о тюремном быте исчерпывались трудами Шаламова и Солженицына. Приходилось руководствоваться инстинктом выживания и уверенностью в себе, которой седовласому страстотерпцу всегда было не занимать.

Бомж в одной щепотке выудил из предложенной пачки сразу три или четыре сигареты и сунул их куда-то во внутренний карман своей замызганной одежки, наличия которого сторонний наблюдатель никак не мог предположить заранее.

– А ты здесь за что? – с деланной беззаботностью поинтересовался Ногинский, пытаясь как-нибудь незаметно отвернуться от вонючего собеседника или найти среди сквозняков наветренную сторону.

Бомж в ответ угрюмо выматерился, в длинной витиеватой тираде выразив свое резкое несогласие с существующей системой правопорядка. Александр Валерьевич смог только разобрать отдельные слова, отразившие сермяжную суть происшествия – сладкая парочка попалась на рынке при краже продовольствия.

– Сильно побили торговцы? – посочувствовал жертве закона Ногинский.

Бомж безразлично махнул рукой и выматерился в том смысле, что болью его не испугаешь.

– Есть хочется?

Неразговорчивый собеседник продолжил общение прежним способом, донеся до сознания пенсионера всю простоту и глубину чувства голода лишь парой ослепительно ярких фраз, которые не содержали в себе таких слов, как "голод", "еда", "есть", "кушать" и тому подобных. Ногинский вспомнил себя маленького в сорок седьмом году – он тогда каждый вечер засыпал с чувством удивления. Короткая тяжелая жизнь дошкольника, имевшего счастье жить в переломную историческую эпоху, успела научить его к чувству голода. Но голод ежедневный и непреходящий его изумил – куда же мог подеваться хлеб, который прежде он ел по три раза в день? Однажды мокрая заплесневелая ржаная корочка на земле возле какой-то свалки показалась ему аппетитной, и он поразился собственным ощущениям.

Любопытный пенсионер принялся расспрашивать сокамерника обо всех сторонах его жизни, начиная с жилья и заканчивая женщинами. Немного оторопев от неожиданного в стенах милиции натиска, тот отвечал сначала коротко, потом все более длинными и сложными фразами, которые при этом оставались рублеными и мало связанными друг с другом. Бомж не обладал ораторским искусством и богатством словаря, зато язык его напоминал вьетнамский в том отношении, что часто разная интонация произнесения одних и тех же слов диаметрально изменяла их значение. Около половины понятий и определений в устах велеречивого узника не подлежали использованию в присутствии порядочных женщин и детей, но в обезьяннике они отсутствовали, а Ногинский и сам очень быстро уподобил свою речь языку собеседника. В его жизни вообще особы противного пола встречались лишь эпизодически и никогда не брали верх над волчьей натурой журналиста, привыкшего к калейдоскопу лиц перед своими глазами. Короче говоря, неприятный для слуха рассказ бомжа в сознании единственного слушателя сам собой укладывался в литературный текст, не лишенный даже некоторых красот, вроде метафор и эпитетов. Ногинский не тратил ни малейших усилий на их поиски – они просто рождались, подсказанные свыше, а он и не думал интересоваться, кем именно. Записать услышанный мемуар не представлялось возможным, но стилист и редактор с годами не потерял уверенности в своей надежной памяти, и в его голове сложилась во вполне законченной литературной форме история жизни человека в отрепье.