Читаем Ненависть полностью

— Эмили, вы замечаете, что вы сами даете толкование всем своим переживаниям? Эмили, это выглядит так, будто вы чувствуете себя не вправе расстраиваться или как-то реагировать на происходящее. — Подозреваю, что постоянное употребление имени пациента тоже является частью ее методики.

«Интересно, как ее зовут? — задаюсь я вопросом. — Она похожа на Пегги. Или, может быть, Прайя?»

— Я собираюсь вам кое-что предложить, — говорит она. — Сейчас я скажу нечто, и мне бы хотелось, чтобы вы подумали над моими словами. Сконцентрировались на них. Я вижу, что в вашем сознании все перемешано, и хочу убедиться, что вы меня слышите.

«Неужели я кажусь невнимательной? А я внимательна? Сосредоточься, Эмили. Сосредоточься. Я действительно даю толкование всем своим чувствам?»

— Почему бы нам не начать с Эндрю. Что у вас произошло? — спрашивает она, сдается мне, вторгаясь в мою личную жизнь. Я хочу сказать, чтобы она не вмешивалась не в свое дело, но потом вспоминаю, что плачу ей как раз за то, чтобы она вмешивалась в мои дела.

— Я ушла от него. Мы встречались с ним два года, и меня встревожило, что он собрался сделать мне предложение. Поэтому я положила конец нашим отношениям. — Я произнесла это бесстрастно, как бездушный сердцеед.

— Понятно, — кивает она, хотя я не догадываюсь, что именно ей понятно. — Зачем вы положили им конец?

— Это вы мне расскажите, — говорю я.

Доктор Лернер не рассматривает мои слова как ответ, и ее молчание звучит укоризненно. Взгляд ее говорит: «Поработайте со мной в этом направлении».

— Если честно, я сама точно не знаю. В тот момент у меня было ощущение, что я должна так поступить. Я знала, что не могу выйти за него замуж.

— А почему нет? Почему вы не могли выйти за него замуж?

— Не знаю. Просто не могла. Я считала это жульничеством.

— Какое интересное слово вы выбрали.

— Согласна.

— А что для вас означает жульничество?

Чтобы скрыть свое раздражение, я делаю глубокий вдох.

— О’кей, жульничество, да вы сами знаете. Как будто я притворяюсь. Как будто я увлечена, тогда как ничего подобного не было.

— Вы любили Эндрю?

— Да. Конечно. Я любила его.

— А сейчас?

— Сейчас?

— Сейчас.

Я беру паузу, хотя знаю ответ на ее вопрос. Просто я не уверена, что готова произнести эти слова вслух.

— Да, я по-прежнему люблю его. Да.

— А секс?

— Что, простите?

— А секс? Какой был у вас секс?

Я опять беру паузу.

— Я спрашиваю, потому что это очень важно в отношениях. Так все-таки, какой он был? Секс.

— Фантастически охренительный.

Каким-то образом разговор о сексе взламывает лед, и я уже чувствую себя свободнее в обществе доктора Лернер. У меня ощущение, что мы и вправду подруги, болтающие за чашкой кофе, разве что говорим исключительно обо мне.

— Давайте побеседуем о вашей семье, — говорит доктор Лернер примерно в середине нашего сеанса.

Мне хочется хихикнуть, потому что я догадывалась, что мы к этому придем. Доктор ожидает от меня, что я поведаю ей обо всех своих детских травмах.

— Семьи у меня особо и нет, поэтому и рассказывать тут почти нечего. Я единственный ребенок. Мой отец живет в Коннектикуте. Он политик. А о своем дедушке Джеке я вам уже говорила. Вот и все.

— А ваша мать?

Я, конечно, знала, что она меня спросит об этом. В какой-то момент я раздумываю, не соврать ли мне. Я могла бы ответить, что она тоже живет в Коннектикуте. Я уже делала так раньше, потому что люди не знают, как им отвечать, когда вы говорите им, что ваша мама умерла. После всех этих «мне очень жаль» и «я не знал» трудно вернуть разговор в прежнее русло. Иногда я вру неявно, заявляя «Моя семья живет в Коннектикуте», потому что это проще, чем все объяснять. Не то чтобы мне было неудобно вслух говорить, что мама умерла, просто всем остальным неудобно это слушать.

— Она умерла. — Врать психотерапевту — плохая идея.

— Понятно. — На этот раз я уже знаю, что ей понятно. Ей понятно, что моя мама умерла и это раз и навсегда выбило меня из колеи.

— Ну да, от рака. Мне было четырнадцать.

— Рак. Четырнадцать, — повторяет за мной она, словно это какие-то иностранные слова, которые звучат для нее непривычно. — Что ж, это действительно хреново.

Я смеюсь, потому что она удивительно права. Это и вправду очень хреново.

Остаток сеанса пролетает незаметно. Я забываю, что мы рассчитываемся по часам, и поэтому трачу много времени на рассказы о случайных вещах. Например, о Мардж, о Карле, о том, что это такое — сбор показаний. Изредка я начинаю беспокоиться, что мы слишком отдаляемся от главной причины, по которой я здесь — от моей привязанности к дивану. Я спрашиваю об этом доктора Лернер, но она велит мне просто «расслабиться и довериться процессу». И поскольку сеанс оставил у меня чувство приятного удивления, а еще из-за того, что я решила довериться ей и процессу, я договариваюсь с доктором Лернер о встрече на следующей неделе.