Читаем Ненависть полностью

Мама говорила, что дедушка очень изменился после моего рождения; как раз когда ему перевалило за пятьдесят, он превратился из мужчины в отца. Я точно не знаю, насколько хорошим родителем был он сам, — возможно, таким же далеким и занятым, как мой отец сейчас, — но сколько я его помню, особенно после смерти мамы, он всегда был Дедушкой Джеком, который делал мое существование в детстве сносным и помогал чувствовать себя не такой одинокой.

Мы втроем выходим из дома престарелых, чтобы прогуляться на свежем воздухе: дедушка — посредине, а мы с Рут держим его за руки. Мы двигаемся медленно, и время от времени они, поняв друг друга без слов, останавливаются и делают передышку. Я уверена, что дыхание нужно восстанавливать моему дедушке, а не Рут, но вопросов не задаю. К счастью, идти нам недалеко, до закусочной на углу. Мне не нужно напоминать о пределах его выносливости. Я и так думаю об этом каждый день.

Мы с дедушкой Джеком оба знаем о статистической невозможности. Я изучала математические таблицы страхования по старости, — еще одно умение, которое я почерпнула у него, когда он работал статистиком в страховой компании, — и цифры в них привели меня в смятение. Бесстрастная математика утверждает, что он не протянет до своего очередного юбилея; лично я не могу в это поверить.

Я не в состоянии представить свою жизнь без дедушки Джека.

В закусочной мы занимаем кабинку, обитую красным винилом, и заказываем всякой всячины и кофе. Мы часто ходим сюда, потому что здесь кажется, что ты находишься где угодно в Америке или даже в мире; благодаря своеобразной обстановке мы можем вообразить, будто отсюда до Ривердейла много миль. Дедушка выглядит исхудавшим, поэтому я заставляю его взять себе молочный коктейль с земляникой. Ему приходится наклониться вперед, чтобы дотянуться до верхушки высокого стакана, и когда он отрывается от него, над его верхней губой красуются розовые усы. Впрочем, я ему об этом не говорю, считая, что он выглядит очаровательно, как маленький ребенок. И не так бросается в глаза, что он заметно постарел. Кожа на щеках обвисла, словно совсем отделившись от скул. Из-за этого ниже образовались глубокие впадины, которые к лицу только супермоделям. Когда им за 80.

— Итак, Эм, где же Эндрю? — спрашивает дедушка. Эндрю часто приезжал в Ривердейл вместе со мной, и мы вчетвером целый день играли в покер. В девяти случаях из десяти Рут оставляла нас без штанов.

— Мы расстались.

— Что? Почему? — Дедушка Джек выпрямляется и внимательно смотрит на меня.

— Знаешь, такие вещи иногда случаются. А как обстоят дела у вас, ребята?

— Да ладно, Эмили. Кому интересно слушать о том, как мы с Рут вчера учились вязать. Расскажи нам. Ты в порядке?

— Рассказывать нечего. Я в порядке. Отношения порой просто подходят к концу.

— Что случилось? — спрашивает он.

— Ничего, — отвечаю я.

— Разрыв — это больше, чем ничего, — говорит он.

— Оставь ее в покое, Джек, — просит Рут и делает глоточек своего молочного коктейля.

В отличие от дедушки, Рут еще вполне в форме, выглядит почти элегантно. Не молодая, конечно, потому что ей тоже за восемьдесят, но молодящаяся. На ней костюм из букле от Шанель, волосы на голове уложены в платиновый шар. Хотя я догадываюсь, что много лет назад она выглядела как королева выпускного бала, я не могу себе представить ее более красивой, чем теперь. Несмотря на морщины, пятна, дряхлую кожу, у Рут такая красота, от которой нельзя отвести глаза, которая заставляет рассматривать каждую складку ее тела. Хочется, например, указать на шрам на ее шее, как это мог бы сделать новый любовник, и попросить: «Расскажи мне его историю».

И хотя я не в курсе, каковы отношения между Рут и дедушкой Джеком, — выходят ли они за рамки обычной дружбы, — но тут мой дедушка, в любом случае, добился успеха. Рут Вассерштайн — это живая легенда. Она более сорока лет была судьей во Втором округе, и одно время ходили слухи, что ее кандидатуру выставят на выборах в Верховный суд. (Как она сама об этом рассказывает: «Другой еврей по имени Рут пробрался туда первым».) Дедушка, поддразнивая ее, говорит, что не верит, будто она та самая знаменитая Рут Вассерштайн, потому что для судьи она слишком много дурачится. Впрочем, в ее защиту можно сказать, что она очень часто употребляет слово «возражение».

— Да брось, я ее вовсе не напрягаю. Но это важно. Я хочу знать, что произошло. Он бросил тебя? Запаниковал? Если это так, я ему ноги повыдергиваю. Или еще лучше: найму кого-нибудь, чтобы его пристрелили. Связи у меня есть, ты же знаешь, — говорит он.

— Дедушка, не нужно никого пристреливать. Это я ушла от него.

— Серьезно? — в унисон спрашивают дедушка Джек и Рут.

— Да. Серьезно.

— Но он казался таким славным молодым человеком, — удивляется Рут.

— И еще он всегда покупал мне лучшее пиво месяца. Как ты думаешь, он теперь перестанет это делать? — спрашивает дедушка.

— Джек, — укоризненно произносит Рут.

— Расслабься, я шучу. Хотя тот абрикосовый эль был просто замечательным, верно, Рут?