Антон пожал плечами и вернулся в свою комнату. Но заснуть так и не смог, потому что теперь к многочисленным вопросам, тревожащим его, добавился еще один: с какой стати немец Курт интересуется картой местности, где располагалась «малая родина» Антона.

Глава двадцать вторая

Война продолжала беспощадно выкашивать людей с обеих сторон. Общие цифры потерь не печатали ни «Правда» ни «Фолькишер беобахтер», но к ноябрю 1942 года только германские войска потеряли на Восточном фронте два миллиона убитыми, ранеными и пропавшими без вести.

В начале 1943 года случилось страшное поражение под Сталинградом. Те немногие, кому больным, голодным и полураздетым посчастливилось спастись из «Сталинградского котла», кто остался жив и даже избежал плена, кому не выпало пройти маршем от Сталинграда до лагерей в дельте Волги — за всю войну, пожалуй, самой страшной для германской армии дорогой — считали себя счастливчиками. Они научились смотреть на мир другими глазами, с легкостью перенося бытовые трудности фронта, от которых новобранцы с непривычки теряли разум. Эти люди держались вместе и не очень-то жаловали тех, кто «там» не побывал.

Ральф и Отто не сумели найти общего языка с двумя приписанными к их роте «сталинградцами», которые не утруждали себя попытками скрыть чувство превосходства над солдатами, чей боевой и жизненный опыт ограничивался схватками местного значения. Надо сказать, парни эти были явно из крестьян, что, несомненно, помогло им выжить, ведь за интеллигентность, мягкотелость и неспособность к приспособленчеству на фронте часто приходилось расплачиваться жизнью.

Души «сталинградцев» еще больше огрубели. Пробираясь к своим, солдаты стали свидетелями голодной смерти сотни своих товарищей. Грызли кожаные ремни и, не исключено, принимали участие в актах каннибализма, слухи о которых просачивались за линию фронта.

Казалось, сама русская земля и местная природа мстили завоевателям, и месть была беспощадной и чудовищной, довершая то, что не сумели сделать пули, снаряды и бомбы.

Лишь в редкие моменты, под настроение, чаще после двухсот граммов шнапса, ветераны кое-что рассказывали о своих злоключениях.

Русские бывали и жестоки и великодушны одновременно, и в противоречивом смешении диаметрально противоположных поступков раскрывались перед немцами в новом, еще более загадочном свете. Иные конвойные могли с прибаутками да шутками пристрелить умирающего пленного, но тех, кто еще имел силы волочить ноги, терпеливо доставляли в лагеря, где кормили не хуже, чем советских солдат, и уж точно лучше, чем «своих» заключенных.

У офицеров поверженной 6-й армии не отобрали боевые награды, и, если не считать редких тычков прикладами в спину, обращались корректно. Утверждали, что немцев в советских лагерях будут перековывать в большевистскую веру. Еще говорили, мол, поскольку Сталин велел считать попавших в плен русских предателями, за жестокое обращение с ними в германских лагерях мстить пленным немцам было не принято. Все это, конечно, объясняло деликатное отношение к военнопленным. Но лишь частично. Ведь если подумать, то чем можно было объяснить слезы русских женщин, провожающих взглядами колонны захваченных в плен немцев, чей жалкий вид вызывал у них сочувствие? Кто знает, быть может, именно этот «фриц» или «ганс» сделал ее вдовой, а она стоит, смотрит и с жалостью качает головой. И непонятно, чем было это православное всепрощение, встречающееся на территории победившего атеизма: свидетельством силы этого народа или же отражением его слабости перед прагматичной западной цивилизацией?

Те, кому посчастливилось скрыться по пути в лагерь или избежать плена, были свидетелями и не таких парадоксов. Но их душа устала, и сознание не стремилось вникать в глубинную суть происходящего. Тем более, они не желали до дна душевного раскрываться перед теми, кого считали «тыловыми крысами».

На смену восхищению, симпатии и сочувствию, первоначально возникшим у Отто и Ральфа при виде героев, чудом добравшихся до своих после окружения 6-й армии Паулюса, быстро пришли безразличие и даже враждебность. В конце концов, друзья не виноваты в том, что судьбе и командованию было угодно целый год держать их за линией фронта. На войне ведь солдату и даже ефрейтору — оплоту и гаранту порядка в строевых частях — не позволено самостоятельно выбирать место дислокации.

Кому-то, при этом, чрезмерно везет. Так, несмотря на обещанную отправку на фронт, Ральф и Отто провели в Жиздре еще несколько месяцев, пока, наконец, их перебросили в город Воронеж. Весной на московском направлении германское командование ограничивалось проведением лишь отдельных операций, целью которых было вытеснение советских частей, глубоко вклинившихся в оборону вермахта. Но друзья не принимали участия даже в этих локальных схватках. Они еще раза три наведывались в район Хизны, причем, два раза из трех сопровождали колонны, идущие в сторону Барятино.