Читаем Немец полностью

Пацан не хотел отдавать гусей немцам, то ли, полагая, что таким странным способом сумет их защитить, то ли решив погибнуть вместе с ними.

Парня вытащили из пруда силой. Он что-то кричал, отбивался. Гусей забрали всех. Явился комендант, от него за десять метров несло шнапсом. Пришел выбранный вчера староста — неприметный человек, при виде которого мать Коли прошептала что-то похожее на «воробей». Коля зло озирался по сторонам. Ральф стоял рядом, мрачно наблюдая за происходящим.

— Расстрелять его, — коротко приказал комендант, и, обведя взглядом толпу солдат и жителей деревни, отрывисто бросил: — За сопротивление законной власти. Эй, кто тут… Мюллер! Выполнять!

«Я? — Ральф не поверил своим ушам. — Почему, я?»

— Но, герр гауптман, это не по моей части. Простите, это тыловые…

— Молчать, Мюллер! Хотите, чтобы завтра они на голове у вас отплясывали свои дикие танцы? Выполнять приказ, а то я тебя сейчас самого пристрелю. Курортники… К окопам его, на холм. Доложить исполнение.

Капитан Грубер, похоже, искренне и самозабвенно ненавидел всех новобранцев, и вдвойне тех, кто из бюргерских семей, да еще прибывших на Восточный фронт прямиком с итальянской Ривьеры.

Видимо, мать Коли поняла, что происходит. Она побледнела и стала медленно оседать на траву. Парнишку толкнули к Ральфу. Мюллер зачем-то передернул затвор автомата, произнес тихо:

— Ком. В смысле «пошли».

Ральф отметил про себя, что парень держится молодцом. Его била дрожь, но в целом для человека, которому жить осталось от силы минут пятнадцать, вел себя достойно. А может, это вошедшее в поговорку русское отчаяние? Впрочем, никакое оно на самом деле не русское. Если бы Ральф собрал сейчас в один комок все свои эмоции и мысли, всю свою солдатскую тоску по дому, беспросветную, вызывающую почти физические страдания, обостренные чуждым пейзажем, он и сам бы полез под пули, не сожалея и не тревожась.

Они дошли до яблоневого сада, форсировали мелкую речушку, поднялись на холм, туда, к окопам, где под ракитами лежали не убранные трупы русских солдат.

Ральф все уже для себя решил. Убивать пацана он не станет.

Коля про это не знал. Он встал на краю окопа, косясь на серо-зеленые силуэты убитых на дне и на бруствере. Над местом боя витал тяжелый дух смерти.

Мюллер вскинул автомат. Парень вздрогнул, потом, когда раздалась короткая очередь, вздрогнул вновь, понял, что жив и уставился на Ральфа.

— Беги. — Ральф жестами объяснил мальчишке, что надо бежать.

Коля перепрыгнул через окоп и пошел в сторону пилорамы. Оглянулся дважды. Ральф направил на него автомат, поймал на мушку удаляющийся силуэт. Еще метров пятьдесят, и в него будет не попасть.

«Это не предательство, если я отпущу его к чертовой матери, — думал Ральф, продолжая целиться в русского мальчишку. — Капитан напился, меня недолюбливает, гусей все равно отняли… За это парню умирать? Пусть идет. Капитан проспится, парень вернется в деревню, они там все на одно лицо — никто ничего не узнает. Все. Думаю, своего-то гуся я заслужил».

Мысль о гусе словно вернула Ральфа к жизни. Даже нид убитых русских уже не смущал ефрейтора. Ральф развернулся и быстро зашагал вниз, мимо яблонь и ракит, по сбитым пулями веткам, через речушку, в дом к матери не убитого им Коли.

Колина мать встретила его у дома. Что-то бормотала, плакала, не пускала Мюллера в дом.

Он огляделся по сторонам:

— Жив твой сын, не шуми. Жив.

Ральф, как мог, жестами объяснил, что Коля ушел в лес. Даже изобразил бег с помощью двух пальцев. Поняла она или нет, но в глазах затеплилась надежда. Она еще что-то говорила, но Ральф, отстранив ее, вошел в дом, попутно хватил из ведра пол ковша воды, оглянулся и увидел, что мать поспешила в сторону холма. Проверить, действительно ли ее сына нет среди убитых…

Зигфрид сидел у окна, чистил небольшой тряпочкой губную гармошку. Играть он на ней не умел, носил в качестве талисмана.

— Как успехи, Мюллер? Подстрелил партизана?

— Он убежал.

— То есть?

— Убежал, скрылся в лесу. Да бог с ним, может оно и к лучшему.

— Конечно, к лучшему. Он теперь знает, сколько в деревне пушек и тягачей, и какие красавцы и добряки поселились у него в доме. Их можно голыми руками взять… Ты просто отпустил его. Для тебя, Ральф, война — это многообразие выбора, а не приказы начальства.

— Тебе-то что? Иди, расскажи Груберу.

Мюллер плюхнулся на перину у печи. Уставился в потолок. Зло отмахнулся от огромной мухи, сделавшей попытку совершить посадку ему на нос.

— Да мне все равно. Ты только благодарности от большевиков не жди, ладно? Парень этот при случае тебя пристрелит с удовольствием, без угрызений совести.

— Другими словами, не будешь докладывать?

— Да пошел ты к черту, Мюллер…

— Это хорошо, потому что парень вернется, куда ему деваться?

— К партизанам. С ними и вернется. Все, хватит. Пока ты совершал на холме нравственный подвиг, я отобрал у провиантмейстера парочку гусей. Предлагаю отметить счастливое избавление маленького варвара от смерти.