Читаем Немец полностью

В деревню вступили, обогнув маленький пруд. Через два часа подошли два взвода СС. Проверяли каждый дом, прочесывали огороды, сады. Артиллеристы молча курили, наблюдая за. действиями «тыловиков». Местные жители вели себя тихо, дети прятались под лавками и на печках. Мужчин призывного возраста не обнаружили. К вечеру все устроились на ночлег, предварительно выставив дозоры и организовав патрулирование деревни и периметра.

Один из дивизионов, вперемешку состоявший из венгров и румын, надрался до свинячьего состояния. Солдаты бродили по деревне, стреляли из ружей по печным трубам. Разбуженное командование не без труда урезонило дебоширов. Одного посадили под домашний арест, пригрозив в случае рецидива расстрелять на месте.

Ральф, так мечтавший о шнапсе и теплой печи, заснул на покрытой периной доске, приставленной к печи, так и не притронувшись к стратегическому запасу солдата вермахта. Еще пятеро из его дивизиона спали тут же, кто на чем. Хозяева дома — женщина средних лет, дряхлый, прокуренный старик и четверо детей были без особых церемоний изгнаны в сарай.

Весь следующий день командование наводило в деревне порядок, выбирало старосту, разъясняло людям новые правила.

Местные жители жаловались, что из-за повреждения печных труб засорились дымоходы, и печи топить нельзя. Некоторые требовали разобраться и наказать виновных.

Около полудня стало известно, что оперативной группе СС удалось схватить одного из сбежавших накануне солдат Красной Армии. Он оказал сопротивление, смертельно ранил эсэсовца в живот. Злодея привели в деревню и расстреляли у здания, где раньше сидела большевистская власть. Народ согнали посмотреть на казнь. Женщины что-то несмело выкрикивали в адрес солдат — скорее всего, просили снисхождения к несчастному. Некоторые артиллеристы морщились, наблюдая процесс экзекуции. Иные вели себя спокойно, вспоминая десяток своих товарищей, навсегда оставшихся там, на горке, у яблочного сада. Эсэсовцы сели в грузовик и уехали.

Про печные трубы больше никто не вспоминал. Теперь жители Хизны старались избегать контактов с новой властью.

В то первое утро в русской деревне Ральф проснулся не от крика дежурного. Начальство решило сделать послабление личному составу, учитывая драматические события, случившиеся накануне. Для многих, как, например, для Ральфа, это был самый первый бой.

Его разбудило мычание коровы в хлеву, где должны были провести ночь хозяева избушки. Через низенькое окно пробивался солнечный свет. Пахло старьем и лежалым сеном. Примерно так же пахло на чердаке деревенского дома бабушки Ральфа, где он, еще будучи ребенком, любил прятаться от обязательных патриархальных семейных обедов, сопровождаемых молитвой и нескончаемыми нравоучениями в адрес непослушного и шкодливого Мюллера-младшего. Ральф с самого раннего детства мстил родственникам за их упорное стремление приучить его к фамильному консерватизму и ханжеству. В младенческом возрасте эта месть, еще неосознанная, выражалась в нескончаемом реве по любому поводу, в итоге временно уничтожавшем в окружающих все человеческое, в том числе и безоглядную любовь к детям. Когда Ральф подрос, он водил дружбу с детьми из бедных кварталов Мюнхена, и даже одно время мечтал записаться в штурмовые отряды Рема. Ему нравилась что все, включая учителей в школе, их очень боялись. Но, разумеется, больше всего он мечтал примерить на свои худенькие плечи легендарную коричневую форму.

Мюллер встал со своего ложа у печи, взял китель, бросил взгляд в угол хаты, где под иконой висели старые фотографии мужчин в военной форме, и вышел в сени.

В сенях стояло ведро с водой, рядом, пошатываясь, его сослуживец Зигфрид Рейнвальд жадно пил воду из алюминиевого ковша.

— Доброе утро, герр Мюллер, — прохрипел Зигфрид. — Спали нормально?

— Дай-ка глотнуть, — стараясь не замечать иронии в голосе быкоподобного Зигфрида, Ральф отобрал у него ковш.

Ледяная вода обожгла горло. Ральф стал пить осторожно, маленькими глотками, попутно изучая окружающую обстановку. Бревенчатые стены в несколько слоев обклеены пожелтевшими газетами. На страницах большей частью красовалось усатое лицо большевистского диктатора. Деревянный разделочный стол, накрытый потертой скатертью с кружевами, стеклянная банка с ножом, гнутыми вилками и большими ложками, тоже гнутыми, несколько гвоздей у массивной двери с железным запором — вот и весь интерьер. На одном из гвоздей висел старый пастуший кнут.

— А где остальные? — от свежей воды и утренней прохлады Ральф начал просыпаться.

— Кто где. Разошлись по другим домам. Мы тут теперь одни будем жить. Не слыхал, мадьяры вчера стреляли полночи, потом дом подожгли. А ты спал и все пропустил.

Зигфрид протянул руку за кружкой. Ральф кружку отдал.

— Да? Я бы их не брал на войну. Пусть в поле работают или вагоны грузят. Вчера я их вообще не видел там, на холме.

— Они патроны берегли для печных труб, Ральф. А может, это румынская рота была, кстати, я мог перепутать.