– Увы… Но эти вернувшиеся – не люди. Не́люди. Нежить. Ходячие мертвецы. По религии Вуду – зомби. Но и не об этом я!

Поощрительные вопросы у Федора уже иссякли. Он просто молча слушал.

– Иногда, – как-то украдкой сказал ведьмак и оглянулся, точно боясь, что его подслушают. Федор с трудом удержался от того же. – Иногда они оживают. Понемногу набираются сил, возвращаются к жизни. И если все оставить, как есть, до сорокового дня, вновь превращаются в живых.

– Опаньки! Во родным-то радость!

Ведьмак-заказчик топнул ногой.

– Вы не понимаете! Она умерла. Мертвецы не должны возвращаться! На земле для них уже нет места! Она нежить, не-жить!

Федор кивнул. Понятливо.

– И поэтому вы должны отправить ее обратно.

– Вот именно!

– А как? Молитвой, святой водичкой… или… этим, как его, осиновым колом?

Ведьмак отмахнулся.

– Есть способы!

– Угу-угу. Профессиональные секреты, понял, не дурак. А вот скажи ты мне, мужик… ладно, как там тебя, ведьмак… Ты в существование души-то веришь?

– Естественно!

– Тогда скажи мне – вот этот… двойник вернувшийся – это просто тело ожившее? Или у него душа имеется? А если имеется, то чья – того, кто умер? Или уже чья-то другая?

Ведьмак сказал неохотно:

– Этот вопрос тоже не до конца изучен!

– Тогда какого ж… рожна ты эту неизученную душу во второй раз убиваешь?!

– У меня нет права на жалость! Чем она лучше матери троих детей, которая ехала с ней в купе?

– А чем она хуже того подонка, что в поезд взрывчатку подложил?! По его-то душу ты не отправишься!

Тишина. Ведьмак сказал устало:

– Я не господь бог. Я не могу судить живых людей. Я присматриваю за мертвыми. Повторяю еще раз – она не человек. Она – нежить. Ее существование противоречит всем законам природы.

– Противоречит? – Федор поднял голову. Луна бледнела. Светлел восток. – Тогда почему она все-таки существует?

Старик на кухне брезгливыми глотками пил растворимый кофе. Не глядя на Федора, буркнул:

– Что, спугнули заказчика?

Ведьмак обратно не поехал. Сидел, отчаявшись, на могиле Натальи Беляевой-один и не отзывался на ненастойчивые Федоровы призывы.

– Спугнул, – признался Федор. – Ему не мы нужны, а эти… заклинатели змей, вышибатели бесов… Не наш профиль, Сергей Сергеевич!

– Не наш, – буркнул Старик. Поставил чашку в мойку. – Что за гадость вы пьете, осмелюсь вам заметить! Беречь себя надо, беречь, холить и лелеять! Нам на радость.

Долго одевался, то так, то сяк укладывая на шее шелковый шарф. Актриса на пенсии, да и только! Федор зевал во весь рот.

– Профиль, – бормотал Старик, разглядывая себя в зеркале. – Какой там профиль, Федор, побойтесь бога! Вам ли о профиле говорить! А собачку-то не забудьте убрать от спальни, девочка, может, пи́сать хочет, а вы…

– Не хочет, – машинально ответил Федор. – У нее там ванная отдельная… Серге-ей Сергеевич!..

Не отрывая восхищенного взгляда от своего отражения, Старик погрозил Федору тонким пальцем.

– Не будь у меня на вас больших планов, вы бы так легко не отделались! А насчет профиля – вы меня не смеши-ите! Ваш профиль – поиск. Детей, преступников, сбежавших собачек, оживших мертвецов… Профиль у него!

И ушел, ворча и поскальзываясь на ошметках жирной новостроечной грязи к поджидавшему его такси.

Федор смотрел ему вслед.

Наступало сороковое утро.

Федор отпустил с облегчением вздохнувшего Ральфа. Осторожно приоткрыл дверь.

Нежить-девица Наталья Беляева-два сидела на кровати, накинув на плечи одеяло. Смотрела на него и болтала, как ребенок, ногами.

Сказала торжественно:

– Я – хочу – есть!

Юстина Южная

Живчик

В доме было тепло и солнечно. Свет проникал сквозь желтые в цветочек занавески, ластился к тяжелой дубовой столешнице на кухне, заигрывал с чайными листиками, плавающими в прозрачной чашке, отражался от цветного витража в дверце крошечного сундучка и в конце концов нырял под старый резной буфет. На подоконнике в его лучах грелась азалия в круглом горшке.

Скрипнула кухонная дверь – вошедшей женщине пришлось толкнуть ее плечом, потому что в руках она тащила печатную машинку. Водрузив механическое чудо на стол, женщина ушла и вернулась с тонкой стопкой форматных листов. Затем села и подвинула к себе чашку. Несколько секунд покрутила ее в пальцах, отхлебнула горячий еще чай, заправила лист в машинку и принялась за работу.

Женщина была под стать солнечной кухне. Уже не юная, еще не старая, лет, может, около сорока. Волосы, слегка вьющиеся, оттенка гречишного меда, растрепанной копной лежали на плечах, мешали, и она то и дело заправляла их за уши. Возможно, соседи и шептались, что в ее возрасте как-то несолидно бегать с девической прической, но вслух не говорили. Впрочем, ей шло. Фигура у нее сохранилась тоже девическая. Вот уж по этому поводу соседи прошлись и не раз… Как же, столько лет, а до сих пор не замужем и детей, понятное дело, не родила. Если женщина случайно это слышала, то улыбалась и разводила руками, не сложилось, мол. Конечно, соседям не нужно было знать, что после таких разговоров она возвращалась домой, касалась рукой фотографии, стоявшей на прикроватной тумбочке, и не всегда ее подушка оставалась ночью сухой.