Читаем Нефертити полностью

Наследник снова взял свою юную, божественную тётушку за руку, но она снова мягко её высвободила, глубоко дыша и стараясь не смотреть на него. Лицо горело, будто принцесса пролежала весь день на солнце. Тогда он грубо схватил её за руку, крепко сжал, и ей пришлось с силой её выдернуть и бесстрашно взглянуть на властителя. Тот не выдержал этого смелого взгляда и опустил голову.

«Зачем он так делает, ведь мы даже не жених и невеста?! — повторяла она про себя, не смея вслух высказать эти мысли. — Если я разрешу взять себя за руку, то он осмелится и поцеловать меня. И тогда я буду принадлежать ему, как наложница. Разве он этого не понимает? Или ему хочется только обладать мной, как всем мужчинам?»

Она вернулась домой, закрылась в своих покоях и заплакала. Напрасно Задима, её смуглокожая и растолстевшая от безделья служанка из Ливии, умоляла впустить её, а потом лекарь Мату просил её выйти к ним, она им не отвечала, ибо никого не хотела видеть. Судорожные рыдания сами вырывались из горла, длинная тонкая шея вздрагивала, вытягивалась, и слёзы градом текли из глаз.

Никто из прислуги не мог понять, что случилось. До этой минуты все только и шептались по углам, считая дни до окончания траурного срока бывшего фараона и гадая, в какой день после этого назначат свадьбу и когда они наконец переедут во дворец. И вдруг вчера их ласточка прибежала в смятении, слёзы лились градом, никому никаких объяснений, запёрлась у себя, и понимай как хочешь. Хорошо хоть следом примчалась царица, всех обласкала, успокоила; а кроме того, пошла последняя неделя траура, лишь бы её как-нибудь пережить. И вдруг на тебе, снова громкие рыдания, означавшие только одно: всё разладилось, и никакой свадьбы не будет. В доме митаннийской принцессы быстро воцарились тишина и уныние.

До сих пор они кормились за счёт дворца. Слуги принцессы с её поваром каждый день ходили в дворцовые кладовые и приносили полные корзины снеди, всем ровно на день. И так повторялось из утра в утро. Все с восхода солнца с затаённым волнением ожидали возвращения своего повара. Мало ли что может случиться: фараон встанет не с той ноги или первый царедворец рассердится, откажет в дичи или фруктах, урежет выдачу на одну корзину — страхов всегда хватало. Зато, когда повар возвращался и объявлял, что приготовит на обед и на ужин, все разом веселели, дружно брались за работу, начинали петь песни, и Нефертити лишь раскрывала рот от удивления: что сегодня за праздник в доме? Она никогда даже не задумывалась о том, приготовят обед или нет. И уж тем более, что сварят или изжарят. Ей достаточно было проглотить кусочек лепёшки, чтобы насытиться. А вот толстушке Задиме и двух полных мисок не хватало, дабы утолить голод. Она и ночью не ленилась вставать и подчищать все сковороды, да так, что на утро они блестели. И громкие рыдания принцессы означали теперь страшную перемену их жизни: многим придётся покинуть этот уютный дом, а оставшимся разделить муки и скитания последней дочери митаннийского царя Сутарны. Кто знает, как теперь сложится судьба бедняжки.

Первые полчаса, потом час все напряжённо ждали, что опять примчится Тиу или прибегут слуги с паланкином, милые бранятся, только тешатся, но никто не появился, и это был ужасный знак. Повар Кифар, грек по происхождению и душа всего дома принцессы, обладал и задатками волхва, а потому все новости наперёд выспрашивали у него. Узнав, что от фараона никто не заявился, а госпожа до сих пор всхлипывает, повар заявил:

— Это плохо. На ссору не похоже. Разрыв!

Задима даже руками замахала: только не это. Но Кифар лишь тяжело вздохнул и больше ничего не сказал. Служанка прослезилась, и он дал ей на три бараньих рёбрышка больше, иначе её ничем не успокоишь.