Читаем Не та дочь полностью

Оливию не волнуют мои подозрения. Она считает, что мне не поверят, потому что знает: у меня нет веских доказательств. Тест ДНК доказал бы мою правоту. Но как мне ее заставить? Могут ли полицейские заставить кого-то сдать ДНК? Им даже в голову не придет это сделать, если нет подозрений, что она не та, за кого себя выдает. Похоже, сейчас только я сомневаюсь в ее искренности. Моя репутация в полиции – хуже некуда. Я слишком часто видела человека в маске, не имея никаких доказательств, и теперь меня считают ненадежной и психически неуравновешенной.

Мне приходит в голову рассказать всё родителям, но это тупик. Я не могу доказать, что она не их дочь. Мое слово против ее слова. Она будет всё отрицать: и что не узнала коттедж Хатауэй, и что не помнит имя нашего кузена – Эдвард, отрицать, что знает про сарай в лесу. Отрицать наши напряженные, странные разговоры, которые всегда оставляют больше вопросов, чем ответов.

Шестнадцать лет родители мечтали и молились, чтобы их дочь вернулась живой и невредимой. Если эта женщина и правда самозванка, то я снова лишу их Оливии. Простят ли они меня когда-нибудь? Может, в данном случае неведение – действительно блаженство? Но если женщина, которая каждую ночь спит в нескольких футах от них, опасна?

Я делаю по парку третий круг, когда вижу Гидеона, бегущего навстречу мне трусцой. Его длинные мощные ноги быстро сокращают дистанцию между нами. Когда он приближается, я приветственно машу рукой. Он останавливается и снимает наушники.

Он в шортах и легкой темно-синей футболке, промокшей от пота. У него накачанные мускулистые бедра, как у игрока в регби. Я всегда представляла его после работы с бокалом красного вина и стейком, а не с протеиновым коктейлем и омлетом из яичных белков.

– Так вы спортсмен, – говорю я. – Кто бы мог подумать.

Он улыбается:

– Я предупреждал: я не только психотерапевт.

– Так странно видеть вас без костюма.

– Твидовый пиджак не подходит для бега.

– В нем немного жарко?

– Немного неудобно.

Его влажные от пота волосы вьются еще сильнее, хотя виски остаются приглаженными.

– Что вы делаете во Фроме?

– Пробежка в парке – это как выступление на сцене.

– Вы закончили пробежку, а потом решили приехать сюда и побегать еще? Вам когда-нибудь говорили, что вы себя не жалеете?

Гидеон улыбается еще шире:

– Я бегаю уже несколько лет. Это прочищает мозги.

– А, вот в чем моя ошибка: нужно здесь бегать, а не прогуливаться.

И тут же сожалею об откровенности, потому что Гидеон смотрит на меня пристальнее, и я вдруг слишком явно ощущаю круги под глазами.

– Вам тоже нужно прочистить мозги?

– Вроде того, – отвечаю я, стараясь не выдать свое состояние. – Всё в порядке.

Но его не проведешь.

– Как прошла неделя?

– Это импровизированный сеанс? А потом выставите счет за нашу беседу? – я хихикаю, чтобы поднять настроение, но сама чувствую, что ничего не выходит.

– Нет, совсем нет, просто вы кажетесь такой…

– Какой?

– Одинокой.

Мне становится больно, как от сильной пощечины. Хотя Гидеон вряд ли хотел вызвать такой эффект.

Я сглатываю ком в горле и пытаюсь отмахнуться:

– Наверное, так бывает, когда гуляешь одна.

Он протягивает было руку, но тут же одергивает себя. У меня ощущение, что он хочет прикоснуться ко мне. Утешить. Скрасить мое одиночество.

– Всё хорошо?

– Не совсем, – признаюсь я. – Похоже, я схожу с ума.

Я не могу смотреть ему в глаза, поэтому смотрю в угол парка на эстраду – на детей, которые, скрестив ноги, сидят и завороженно наблюдают за клоуном, делающим животных из воздушных шариков.

– Почему?

Я рассказываю про взлом, про отсутствие доказательств и про то, что все считают меня вруньей или чокнутой.

– Но вы не пострадали? – В его голосе нет недоверия – только искренняя тревога.

Я качаю головой:

– Он бы сделал мне одолжение, сломав руку или что-то в этом роде. По крайней мере, это доказывает, что он был в моем доме.

До сих пор не понимаю, почему он не причинил мне практически никакого вреда. Он достаточно силен и мог убить меня голыми руками. Такой высокий, широкоплечий и… Я невольно бросаю взгляд на Гидеона. С таким телосложением он явно способен передвинуть пианино или затащить комод по лестнице.

– Что? – спрашивает он, чувствуя мой нарастающий испуг.

Я качаю головой, напоминая себе: если у Гидеона и человека в маске похожее телосложение, это не означает, что они один и тот же человек. Всего несколько недель назад Гидеон даже не знал меня. Ему незачем преследовать и нападать на меня. Если я продолжу так думать, у меня разовьется паранойя.

Мы отходим в сторону, чтобы пропустить пару, которая прогуливается, держась за руки. Мужчина прижимает девушку к себе. Они целуются прямо посреди аллеи – простое и наглядное проявление любви. Когда меня в последний раз так целовали? Я поднимаю глаза и вижу, что Гидеон тоже наблюдает за ними.