Читаем Не та дочь полностью

Ирония в том, что жизнь, по которой я сейчас скучаю, – это та самая жизнь, на которую всего несколько дней назад я жаловалась Гидеону. Но сейчас, лежа одна в спальне и размышляя, не схожу ли я с ума, я снова влюбляюсь в Оскара и в нашу совместную жизнь, словно в найденное в глубине шкафа забытое платье, опять вошедшее в моду.

С момента взлома я застряла в петле страха и неуверенности. Я боюсь человека в маске и воспоминаний, которые возвращаются обжигающими вспышками. Боюсь, что потеряла жениха, оттолкнула семью и друзей. Боюсь, что постепенно схожу с ума. Мой мозг напоминает яблоко, оставленное гнить на солнце. Может, все остальные правы, и я брежу? Может, человека в маске никогда не было – ни за окном кухни в Блоссом-Хилл-хаузе, ни в кабинете Оскара? Может, эта женщина и правда моя сестра? И на каком-то подсознательном уровне, как и предположил отец, я не принимаю ее возвращение в нашу семью и поэтому отвергаю ее. Это правдоподобнее, чем преследователь в венецианской маске, которого, кроме меня, никто не видит.

Одиночество растекается внутри чернилами. Я рассматриваю тыльные стороны ладоней и могу поклясться, что вены потемнели. Чувствую отчаяние одиночества. Одиночества, которое вызывает физическую боль – такую же реальную, как рука человека в маске, сжимающая горло. Я получила короткую передышку, когда поверила в возвращение сестры. Но теперь, когда я сомневаюсь, что это на самом деле она, я одинока еще больше, чем раньше.

Я сажусь на кровати. Простыни влажные от пота, волосы прилипают к голове жирными комками. Я не могу вечно оставаться в постели, сомневаясь в своем рассудке. Разве кто то поверит, что я нормальный взрослый человек, если я прячусь в кровати, как в гнездышке?

Другого выхода нет: я наконец принимаю душ.

Закрывая глаза под горячими струями, я вспоминаю последние недели, и страх, неуверенность, подозрительность и одиночество смываются заодно с грязью и исчезают в канализации вместе с пеной от шампуня.

Как приятно одеться. Я глажу сиреневое летнее платье и собираю в высокий хвост свежевымытые волосы: оставлять их распущенными слишком жарко. Грязная пропотевшая пижама валяется под ногами как костюм трагика, какого-то душевнобольного отшельника. Скинув ее, я убеждаю себя, что избавилась от этой роли. Подбираю пижаму с пола, снимаю простыни и складываю в корзину для белья на лестничной площадке.

И тут дальше по коридору, за закрытой дверью гостевой спальни, я слышу голоса. Смех Оливии. Низкий кокетливый голос Оскара. С такими же интонациями он шептал о любви в ванной, уткнувшись в мою голую спину. Я тихонько подкрадываюсь, сердце трепещет в груди как колибри, когда я тянусь к дверной ручке. Слов не разобрать, но тон ясен. Любящий. Дразнящий. Они снова смеются. Одна часть меня хочет повернуться и уйти, притвориться, что я не знаю о том, что сестра и жених уединились в спальне. Но другая моя часть – та, которая готова пялиться на автокатастрофы и бередить старые раны, – хочет знать. Поэтому я распахиваю дверь.

За секунду до того, как они шарахаются друг от дру га, сидя на краю кровати, я успеваю заметить их сплетенные руки, близко склоненные головы и прижатые колени. Я замираю в дверях, понимая, что помешала чему-то очень интимному. Оскар вскакивает с вытаращенными виноватыми глазами. Оливия медленно поднимается, на ее губах играет легкая таинственная улыбка.

– Кейт, ты проснулась, – преувеличенно бодрым тоном произносит мой жених. – А мы как раз собирались тебя проведать. Я решил устроить Оливии экскурсию по дому. Хочешь поесть или выпить? Думаю, твоя мама готовит обед. Или я могу сбегать в кулинарию. Сбегать? Взять что-нибудь твое любимое?

Я почти не слушаю его, в упор глядя на Оливию.

«Кто ты? – думаю я. – Что тебе нужно? Зачем пытаешься отнять у меня рассудок, лучшую подругу, семью, а теперь еще и жениха?»

Оскар вырастает передо мной, заслонив Оливию, обнимает за плечи и выводит из комнаты, поглаживая кругами спину – словно провожает слабоумную бабушку. Я отмахиваюсь от него, обретя наконец дар речи:

– Отличная идея – сходить в кулинарию. Тогда маме не придется готовить обед на всех.

– Хочешь прилечь? А я принесу всё в твою комнату, когда вернусь, – предлагает Оскар. Обычно это его фирменный заботливый жест. Но сейчас, похоже, он пытается увести меня как можно дальше от Оливии и того, что я увидела.

– Я выгляжу так, будто мне нужно прилечь? – ласково интересуюсь я.

Он смотрит на мои вымытые причесанные волосы и выглаженное платье. Я собрана. Я спокойна.

– Нет, ты выглядишь… – он запинается, не в силах подобрать слова.

Из-за его плеча я вижу, как Оливия наблюдает за нами с легкой усмешкой, словно она переключала телеканалы и наткнулась на занимательную драму. Я спрошу Оскара, почему он оказался в спальне наедине с моей сестрой за закрытой дверью, но позже. С глазу на глаз.

– Со мной всё в порядке. Можешь идти, – говорю я тем же тоном, каким выставляю из класса непослушных детей.