Папа распахивает французскую дверь, хотя мама кричит, чтобы он не выходил из дома. Но он выбегает наружу, босой и безоружный. Не обращая внимания на вздувающиеся волдыри и натянутую кожу на обожженных ступнях, я мчусь в другую сторону, к полицейскому, всё еще дежурящему в машине перед домом. Увидев, как я, спотыкаясь, бегу по дорожке, он тут же выскакивает наружу. Вскоре я возвращаюсь на кухню и, вся на нервах, жду, пока они с отцом обыскивают сад. Оливия заперлась наверху в ванной, мама тщетно пытается ее успокоить. Если Оливия не Оливия, то она заслуживает гребаную «Эмми»[44], но сейчас, пока не вернулись папа и полицейский, мне не до нее.

– Там никого нет, – сообщает папа явно обвиняющим тоном. А когда он смотрит на меня, я читаю в его взгляде: врунья.

<p id="bookmark23">26</p><p>Элинор Ледбери</p>

Дядя Роберт не приезжал в Ледбери-холл уже три недели – с тех пор, как жестоко избил Хита. Первые две недели после больницы Хит провел дома с Элинор. Она заботилась о нем, готовила еду, следила, чтобы он принимал лекарства, читала вслух. Каждую ночь они спали в одной постели, и она была рада, что брат снова с ней, пусть и в таком состоянии. Его мучили ночные кошмары, от которых простыни становились мокрыми от пота. Элинор снова и снова корила себя: дядя Роберт сделал это из-за нее. Она пересказала брату подслушанный на вечеринке разговор и объяснила, почему это так важно. Хит ничего не сказал, но она заметила, как он прокручивает информацию в голове.

Прошлой ночью, в постели, он прижал ее к груди и шепнул:

– Мне не хватало всего этого.

– Мне тоже, – ответила она в темноту.

– Он трус, – тут же добавил Хит. Конечно, он имел в виду дядю Роберта. – Подкрался ко мне сзади. Это не повторится, Элли, я не допущу. Если увижу его – убью.

– Ты не можешь его убить, – возразила она. – Вряд ли нам это сойдет с рук.

– Как мало ты в меня веришь. – Он погладил ее волосы, разметавшиеся по подушке. – Где ты была в тот вечер? Когда я вернулся домой, тебя не было.

Она сглотнула комок, радуясь, что он не может разглядеть ее лица.

– Гуляла по парку. – Ложь с привкусом пепла на языке. – А где ты был весь день?

Он поцеловал ее в плечо:

– Мотался по делам.

«Что ж, по крайней мере, теперь врем мы оба», – подумала она и взяла его за руку.

…Утром Элинор проснулась одна. Она поняла, что брат с Софией, и не чувствовала себя виноватой из-за того, что провела всю неделю с Флинном. Они гуляли рука об руку вокруг замерзших озер, сходили в кино, где он поцеловал ее в соленые от попкорна губы. Провели целый день в книжном магазине; Флинн купил ей столько книг в мягкой обложке, сколько она смогла унести. Заходя в отдел любовных романов, она ожидала, что Флинн усмехнется, но он этого не сделал. Они привезли книги в Ледбери-холл, и Элинор читала их у камина, положив ноги ему на колени.

Она устроила ему экскурсию по поместью и сама удивилась, что ей это понравилось. Раньше она думала, что делить Ледбери-холл с кем-то, кроме Хита, – всё равно что позволить чужому человеку рыться в ее ящике с нижним бельем. С Флинном оказалось всё иначе. Поднимаясь по каменным ступеням в дом, он аж присвистнул от восторга. Его восхищали башенки и свинцовые оконные решетки, красивая кладка из красного кирпича и причудливая резная арка над крыльцом.

– Сразу видно, что живут богачи: входная дверь вдвое выше роста.

Элинор показала ему язык и увлекла в дом. Флинн был любопытен, но учтив – ничего не трогал без разрешения. В поместье было полно старинных книг, вышитых подушек, шахмат из слоновой кости, карнавальных масок, звериных чучел на подставках. Повсюду красивые вещи, привезенные родителями Элинор из кругосветных путешествий. Больше всего Флинну понравился мраморный бюст Афродиты.

– Тяжелый, – заметил он, ставя бюст на место.

– Это греческая богиня любви.

После этих слов он поцеловал Элинор.

Элинор повела его на крышу, откуда видно во все стороны на много миль, показала розарий и пруд размером почти с озеро, с каменными влюбленными.

– Ты в нем плаваешь? – поинтересовался Флинн.

Ей не хотелось признаваться, что она боится плавать.

Вместо ответа она предложила:

– Надо как-нибудь вечером принести сюда пледы и свечи и посмотреть закат.

– Конечно, – улыбнулся он.

Они снова поцеловались – прямо там, на крыше.

И вот они в ее спальне, в ее кровати. Флинн ложится сверху, целуя в шею. Она запускает руку ему под свитер, слегка царапая его горячую кожу. Он стонет, накрывает ее рот своим, а потом отстраняется:

– Я тут подумал. Поехали со мной в Южную Африку.

Она отшучивается:

– Не могу. У меня даже нет паспорта, и мне вряд ли продадут билет даже по гудвиллу[45].

Но он серьезен.

– Я понимаю, твоими деньгами распоряжается дядя, но в доме полно вещей, которые можно продать. Уверен, тебе здесь одиноко, – продолжает он, убирая волосы с ее лица. – Ты больше не будешь одинока. Не со мной.