– Тебя предали или бросили все, о ком ты заботилась. Осталась только я. – Она разводит руками. – Я сделала это ради тебя.

– Я тебя не просила. Ты могла просто вернуться домой.

– Это мой дом.

– Неправда. Тебя украли из твоего дома. Нашего дома.

Она отворачивается и начинает расхаживать по библиотеке.

– Оливия, пожалуйста, сними их, – я развожу руки в стороны, насколько позволяют наручники. – Мы можем выбраться отсюда вместе.

Она останавливается:

– Нет, Кейт, я люблю его. Люблю вас обоих. И хочу, чтобы мы были вместе.

– Ты про психа, который тебя украл? – спрашиваю я с нескрываемым отвращением. – Про Хита?

– Он не псих. – Ее голос срывается от негодования. – Он верный муж. И готов на всё, чтобы я была счастлива. Когда я сказала, что мне нужна сестра, он всё сделал.

Страшная, горькая правда. Сестра вышла замуж за похитителя. Я смотрю на нее, и гнев сменяется жалостью. Хит прожил с ней дольше, чем мы. И потратил эти годы на то, чтобы сломать, изуродовать ее. Настроил против родителей: не случайно она назвала их Кларой и Майлзом, а не мамой и папой. У нее стокгольмский синдром. Она больна и сама этого не понимает.

Заметив, что я снова плачу, она хмурится и опять берет меня за руки. На этот раз я не вырываюсь.

– Я знала, что как только он познакомится с тобой, то полюбит тебя. – От ее широкой горделивой улыбки мне становится тревожно.

– Я не желаю его знать.

Ее лицо вытягивается.

– Ты ранишь мои чувства.

Я оборачиваюсь на низкий бархатистый голос. Его обладатель стоит в дверях – такой же широкоплечий и высокий, каким я его запомнила. Рукава белой рубашки закатаны до локтей, обнажая мощные мускулистые предплечья. Темно-синие брюки дорогого покроя. От него, как и от этого дома, веет величием. Но лицо опять скрыто маской, один вид которой внушает ужас.

– Хит! – восторженно вскрикивает Оливия – словно ребенок хлопает в ладоши. Она подбегает к нему, берет за руку и увлекает в библиотеку. Он обнимает ее за талию и прижимает к себе. – Ты же знаешь, как мне не нравится эта маска, – говорит она с тошнотворной нежностью. – Не играй с Кейти. Это жестоко.

– Это театрально, – поправляет он.

Она протягивает руку, чтобы снять маску, но он перехватывает ее запястье и медленно опускает вниз, их взгляды встречаются. Это так интимно, что у меня бегут мурашки. Они сплетают пальцы, идут ко мне и останавливаются на некотором расстоянии. Я слишком четко понимаю, что сижу перед ними связанная.

Чувствую его тяжелый, горячий пристальный взгляд и заставляю себя не съежиться.

– Кейти, – медленно произносит он мое имя, словно перекатывая во рту мятную конфетку.

И начинает неторопливо стягивать маску.

Пульс учащается. Голова кружится от волнения.

Он снимает маску целиком.

И мой мир рушится.

<p id="bookmark44">48</p><p>Кейтлин Арден</p>

Он просит Оливию подождать наверху. Она явно не хочет уходить. Я тоже не хочу, но из-за шока не могу произнести ни слова. Не сводя с меня глаз, Оливия идет к двери и, помедлив, тихонько прикрывает ее за собой.

Он подходит к барной тележке, переворачивает два стоящих вверх дном хрустальных стакана, наливает виски и протягивает один стакан мне. Но я могу только сидеть и смотреть на него снизу вверх. Он улыбается и наклоняет стакан в мою сторону. Янтарная жидкость плещется.

– Раз… два…

Я хватаю стакан обеими руками, потому что без выпивки не переживу этот разговор. Он наблюдает, как я подношу стакан к губам и осушаю одним глотком. Виски обжигает рот, горло, внутренности. Я что-то бормочу и уже собираюсь запустить стаканом ему в голову, но он забирает его обратно.

– Почему ирландский акцент? – спрашиваю я.

Гидеон ставит пустой стакан на тележку и облокачивается на нее. От него так и веет самодовольством.

– Трудно устоять перед старым добрым ирландским очарованием, – он легко переключается на ирландский акцент и продолжает прежним глубоким бархатистым голосом: – Моя сестра сбежала с ирландцем. – Он опускает взгляд на свой стакан, но я успеваю заметить: он врет. По его лицу пробегает тень и тут же исчезает, сменяясь выражением дерзкого веселья. – Акцент пригодится, если ты кому-нибудь рассказала о своем ирландском психотерапевте…

– Не пригодится.

Гидеон салютует стаканом:

– Точно.

Слушать его без ирландского акцента – всё равно что смотреть плохо дублированный иностранный фильм.

– Но я думала, ты погиб. Я видела…

А что я видела? Не тело, а то, что выглядело как тело. В темноте я могла запросто принять за труп кучу тряпья.

– Ты думала, что я погиб, потому что я хотел, чтобы ты так думала.

– Зачем?

– Если что-то пойдет не так. Если бы тебе удалось сбежать от меня из леса, ты бы заявила в полицию о трупе. Его бы искали и никогда не нашли. А Оливия смыла бы с рук красную краску и всё отрицала.

– И появилось бы еще одно доказательство, что я психопатка. Но зачем нужно, чтобы обо мне так думали?

– Тогда тебя не станут искать.

Я постепенно собираю воедино фрагменты разговора, но пазл всё равно не складывается:

– Но почему мое мнимое безумие помешает меня искать, когда люди поймут, что я пропала?