«На другую ночь, когда Аксёнов лёг на свою нару и чуть задремал, он услыхал, что кто-то подошёл и сел у него в ногах. Он посмотрел в темноте и узнал Макара. Аксёнов сказал:

— Чего тебе от меня надо? Что ты тут делаешь?»

Макар Семёнов признаётся, что это он убил купца, хотел тогда же убить и Аксёнова, но на дворе зашумели, он сунул нож в мешок Аксёнова и убежал. Макар предлагает объявить об этом и начальству — Аксенова простят и он вернётся домой. «Когда меня кнутом секли, мне легче было, чем теперь на тебя смотреть…»

«Когда Аксёнов услыхал, что Макар Семёнов плачет, он сам заплакал и сказал:

— Бог простит тебя; может быть, я во сто раз хуже тебя!

И вдруг у него на душе легко стало. И он перестал скучать о доме и никуда не хотел из острога, а только думал о последнем часе.

Макар Семёнов не послушался Аксёнова и объявился виноватым. Когда вышло Аксёнову разрешение вернуться, Аксёнов уже умер».

Наверное, в этом рассказе Толстой хотел показать человека, о каком говорится в Библии — блажен нищий духом. Но таких людей единицы (если они есть вообще), большинство же стремится к благам земным, и это часто заставляет людей поступать не по совести, не по правде.

Ещё года три назад я был уверен: вот пришло в общественную жизнь новое поколение — поколение двадцатилетних, людей, сформировавшихся в годы свободы, — и сейчас начнётся. Эти ребята мыслили, писали, выступали смело, ярко, откровенно; казалось. Повеяло новым шестидесятничеством — Чернышевским и Добролюбовым, Синявским и Галансковым.

Но перелома всё не наступает. И, кажется, благоприятный момент упущен. После череды громких дебютов двадцатилетние или замолчали, или, что хуже, встроились в общую систему. Что ж, это понятно — люди взрослеют, становятся осторожнее. Жизнь шлифует.

Легко быть смелым и агрессивным, радикально мыслящим студентом, но оставаться таким же, превратившись в клерка, невозможно. Легко честно и беспощадно описать мир подростков, но честно описать мир офиса, в котором зарабатываешь на хлеб с маслом, более чем рискованно — вдруг прочитают прототипы и вышвырнут на холодную, злую улицу.

…Сегодня идея справедливости в политике востребована. Её используют. В Турции, например, есть партия, в названии которой есть слово «справедливость», не так давно у нас появилась партия «Справедливая Россия». Но вряд ли в устройстве государства справедливость когда-либо восторжествует. Любому государству нужно послушное общество, и в идеале до того послушное, чтобы эта послушность воспринималась обществом как справедливость. У Замятина в романе «Мы» такое общество — общество-муравейник — показано очень подробно и достоверно. И несколько мыслящих персонажей воспринимаются как инородные объекты.

В последние десятилетия в Западной Европе пытаются построить нечто вроде справедливых государств, но, во-первых, государства эти уже мало чем напоминают государства, а во-вторых, и там предостаточно фактов несправедливости, и несправедливости, быть может, более глубокой, чем в самом тоталитарном государстве. Отлаженная до автоматизма справедливость может стать беспощадно жесткими тисками.

Но всё же, вспоминая Даля, — справедливость (точнее, «справедливый»), это понятие личностное, и, наверное, если каждый, в том числе и человек государственный, будет жить и действовать по совести, то есть надежда, что справедливость восторжествует. Хотя это, конечно, утопия…

Осень 2007 г.

За перевалом

Сразу хочу сказать, что я чувствую некоторое несоответствие названия рубрики «Нестоличная Россия» и своего ощущения от того уголка страны, которому посвящены мои заметки. С детства я знал, был уверен, что город, в котором живу, Кызыл, это столица. Осознание того, что это столица лишь одной из многих автономных республик Советского Союза, Тувинской АССР, наступило позже, как и то, что Кызыл на самом-то деле город маленький, не столь уж значительный — в программе «Время» новости из Тувы были великой редкостью, Генеральные секретари в Кызыл никогда не заглядывали…

Но осознание есть осознание, а детская уверенность до сих пор осталась: при слове «столица» мне первым делом представляется далёкий Кызыл. Тем более что на политических картах мира, изучать которые я в детстве очень любил, 1920-х–1940-х годов Кызыл обозначался такой же жирной точкой, как Москва, Берлин, Париж — в то время Кызыл был столицей Тувинской Народной Республики. В состав СССР Тува вошла только в 1944 году, на двадцать с лишним лет позже всех остальных республик.

Да и насчёт «России» тоже сердцу не прикажешь — впиталось, вжилось ещё с советских времён: «В Россию надо съездить…»; «В России-то…»; «Россия давно уж…». Так жители Тувы говорили о земле, расположенной севернее, западнее и восточнее Саянских хребтов, так говорят и теперь, и эта во многом подсознательная отдельность от остальной страны, кажется, оправданна.