Читаем Не дыши! полностью

Я не хочу хвастаться, но я остаюсь одной из немногих, кто знает, что может случиться с вами в воде, и могу рассказать детали: непрекращающиеся приступы рвоты из-за морской болезни, галлюцинации, переохлаждение, обезвоживание, боли в теле; мозг, который пытается сконцентрироваться сквозь туман сенсорной депривации.

Со стороны может показаться, что единственная радость для безбашенных экстремалов – коснуться некоего берега или достичь вершины. Это не так: абсолютно вся экспедиция, весь процесс доставляет счастье. Фотографии Эда Вистурса на Большом кулуаре Эвереста, его слова о том, что творится в мыслях человека, когда он видит луну в горах, горные тропинки, животных, реки… Мало кто сможет такое понять. Это – поэзия Природы.

Я тоже испытываю благоговейный трепет перед нашей планетой. Мне удалось ощутить его в эти последние годы погони за Кубинской мечтой. В 60 лет ты начинаешь замечать то, о чем и не думала, когда тебе было 20. Эго остепенилось, и распушенные павлиньи перья больше не заставляют тебя ходить с видом золотопромышленника. В молодости я почти все время заплыва пребывала в неконтролируемом гневе и не обращала внимания на красоту природы вокруг меня, теперь же я начала любить нашу голубую планету.

Осознание моей физической силы, технического превосходства кружило мне голову. Когда я понимала, как сильны мои плечи и какими мощными стали мои руки, меня распирало от радости. Я делала взмах левой рукой, сгибая ее в локте, чтобы передать эстафету своим вращающимся плечам. Так меня буквально выбрасывало к берегам острова Сен-Мартена. Чувствовать, насколько ты сильна, упиваться этим исключительным состоянием, было просто потрясающе.

На одном весеннем учебном плавании я чувствовала эйфорию. Это был редкий день спокойной воды. Мой мозг метался от одной случайной мысли к другой. Я не могла поверить, что можно столько думать во время заплыва. Проблем с руками и туловищем не возникало. Я спокойно размышляла о том, как все эти годы ребяческого гнева смогли привести меня к состоянию абсолютного блаженства.

Плывя со сверхскоростью от Сен-Мартена до Ангильи и назад, предположительно чувствуя то же волнение, что и Эд Вистурс на Эвересте, я подумала: возможно, сегодня самый лучший день в моей жизни.

В тот же период мне предстояло выступить с речью в Нью-Мексико, где я кратко упомянула свою историю сексуального насилия. Я могу говорить о нем публично, ничего не скрывая и утверждая, что такое испытание не должно помешать человеку становиться сильным и счастливым. Это пусть и маленький, но очень важный шаг на пути борьбы с эпидемией насилия.

Затем мы ужинали в очень шумном ресторане, где я села рядом с одной пожилой дамой. Очевидно, она была душой компании, ее глаза излучали тепло, которое действовало на весь наш стол. Звяканье столового серебра о тарелки, гвалт других посетителей и плохая акустика комнаты не давали возможности говорить с кем-либо. Но два человека, сидящих рядом в такой вечер, в любом случае становятся сообщниками.

Она потянулась к своему стакану, и рукав ее блузки обнажил ее запястье. На нем виднелся порядковый номер. Я произнесла: «Вы выжили». Дама кивнула. Я спросила, если это не слишком, может ли она рассказать мне свою историю в таком не подходящем для этого месте. В течение следующего получаса, слушая ее голос, я цепенела.

Пожилая женщина была полькой, в ее городе начали преследовать евреев. Ее отец сказал, что если хоть кто-нибудь из нацистов придет к ним в дом, они могут застрелить его. Нацисты пришли. Всей семье – этой женщине (ей тогда было три года), ее шестилетней сестре, матери и отцу дали 15 минут на сборы. Отец отказался, его убили.

В бесконечной поездке, проходившей в душном вагоне поезда, где ее толкали десятки людей, вынужденных испражняться на пол, они приехали в Дахау. Они спустились с платформы, мама держала ее и сестру за руки. После их отхода от поезда мать и сестру увели направо, а малышку – в левую сторону. Они никогда больше не виделись.

В тот день и в течение следующих двух с половиной лет, до прихода Союзных войск, этот невинный ребенок был сексуальной рабыней. Она стала маленькой любовницей офицеров СС. Оральный секс, анальный секс, общение. В три года она была вынуждена совершать эти отвратительные действия по множеству раз в день.

Я расплакалась и сказала ей, что мне стыдно теперь за то, что я поведала свою «трагическую» историю со сцены в тот вечер. Она взяла меня за руки, притянула к себе и решительно сказала: «Мы никогда не должны сравнивать нашу боль с чужой. Вы имеете полное право чувствовать гнев и горе за то, что преступники лишили вас детства. Это ваша жизнь, и вы должны любым способом обрести покой в душе». Тогда я спросила ее, как она смогла начать жить нормальной жизнью и улыбаться восходу солнца после всего случившегося с ней в детстве?