— Спасибо, — сказал Бочаров. — Конечно, мы отразим. Спасибо.

— Добра нич…

— Спокойной ночи, — сказал Бочаров, осторожно положил трубку и вдруг изо всей силы стукнул кулаком Кичина по плечу и закричал радостно: — Еб твою мать! Мы тебя таки вытащим из этого дерьма! Ебать этого Куварзина! Ты будешь плавать! — Тут он щелкнул стенным выключателем, включил в кабинете свет и подбежал к окну: — Вот вам!

Он стоял на фоне ярко освещенного окна, показывая в ночь вниз крепко сжатый кулак, поднятый в однозначном международном жесте.

Телефон за его спиной зазвенел еще раз. Я снял трубку.

— Бочарова и Тополя — к цензору, — холодно произнес голос дежурного секретаря редакции.

— Кто такой следователь А.? — спросил нас цензор.

— Ну… следователь А. есть следователь А… — попробовал увильнуть от прямого ответа Бочаров.

— Неужели? — насмешливо сказал цензор. — А «следственные органы» есть просто «следственные органы»? Да? Кого вы собирались надуть?!

Он убрал со стола свои тяжелые, в синих сатиновых нарукавниках локти, и мы увидели на его столе свою статью. Она была вся испещрена жирными красными восклицательными знаками. Не вопросительными, как это бывает, когда цензор не знает или не понимает чего-то в статье, а восклицательными. Нам стало ясно, что он уже знает, какие именно «следственные органы» мы имели в виду в нашей статье. Но кто мог сказать ему об этом? Кто мог предупредить, что эта статья вот-вот ляжет ему на стол?

— Значит, так, — веско сказал цензор. — Вы ловкие ребята, конечно. Но цензуру вам не надуть. Трогать органы безопасности мы вам не позволим. Возьмите свою статью и идите. Скажите дежурному редактору, что на второй полосе появилась дырка на четыреста строк. Пусть пришлет мне другой материал вместо вашей статьи. Пока!

— Ладно, мы проиграли… — усмехнулся Бочаров, забирая с его стола газетную полосу с нашей статьей. — Но как вы узнали, что это КГБ, а не милиция или прокуратура? А?

Цензор поднял на него глаза. В этих глазах был просто смех. Да, не злость, не торжество, не насмешка, а просто веселый, самодовольный смех. Так смеются глаза только очень самоуверенного и твердо стоящего на земле человека. Несколько секунд он, видимо, думал, как ответить на вопрос Бочарова и отвечать ли на него вообще. А потом решил, видимо, что ему нечего смущаться, и сказал:

— У нас есть свои источники информации…

Тут на его столе зазвонил телефон, и он жестом попросил нас выйти из кабинета.

Мы вышли, тут же взбежали по лестнице с пятого этажа на шестой и бросились к окну.

Внизу от подъезда редакции отъезжали две наши знакомые черные «Волги». В одной из них кто-то из пассажиров говорил с кем-то по радиотелефону.

На следующий день капитан дальнего плавания Евгений Кичин вылетел в Батуми. Бочаров полетел с ним, чтобы «своими глазами увидеть, как Кичин все-таки уйдет в море на капитанском мостике — назло этим сукам!». А я уехал в подмосковный Дом творчества кинематографистов писать сценарий для Одесской киностудии. Через неделю меня позвали к телефону. Звонил Бочаров из Батуми.

— Ну? — спросил я нетерпеливо. — Он уже в Босфоре?

— Хера! — сказал Бочаров. — Батумское КГБ не имеет права дать визу на загранку без запроса управления КГБ, к которому Кичин был прикреплен раньше. Я пил с начальником батумского КГБ три вечера подряд и — бесполезно. Он хороший парень, он все понимает, но сделать ничего не может. А одесское КГБ, конечно, прислало телекс: «Капитану Кичину в праве на заграничное плавание отказать».

— Что же мы будем делать?

— Ничего. Выше головы не прыгнешь. Я звонил из Батуми Бакаеву и Дукельскому. И они сделали единственное, что могли: они дали Кичину баржу, и вчера он ушел наконец в каботажное плавание — без права выхода из территориальных вод СССР. Как там продвигается твой сценарий?

— Пишу…

— Как ты думаешь, мы выиграли или проиграли?

— Я думаю, что мы сыграли вничью. Это уже немало…

— Тогда нам нужно встретиться и выпить — пожелать Кичину три фута под килем…

Но на самом деле это была далеко не почетная ничья. Ведь одесское КГБ не понесло никакого урона — полковник Куварзин и его зять майор А. остались на своих местах и продолжали брать оброк с одесских моряков. Во всяком случае, еще несколько лет назад, в период еврейской эмиграции из СССР, полковник Куварзин и все одесское КГБ стали знамениты среди советских эмигрантов чудовищными поборами, которыми они обкладывали каждого еврея за визу — разрешение на выезд в Израиль, за вывоз багажа, ручной клади и т. п.

Единственное, чего мы с Бочаровым все же добились тогда — и чем, полагаю, я могу гордиться, — это то, что мы спасли капитана Кичина от морального уничтожения и вернули его на капитанский мостик — пусть не теплохода, а всего-навсего баржи…

P.S. Недавно, после публикации сокращенного варианта этого очерка в 1991 году в московском журнале «Журналист», я получил привет от Кичина. Он снова стал капитаном дальнего плавания и звал меня в гости. Желаю ему три фута под килем.

1980–1991, Нью-Йорк

КГБ и танцы

Херсоно-югославская трагедия