Читаем Наш Современник 2006 #1 полностью

— А я ведь уже давно позавтракал, только вас жду. Прочитал, прочитал! Жаль, нет кого-нибудь вроде Белинского, чтобы побежать к нему и сказать: новый Хемингуэй народился! Очень, очень напоминает его ранние маленькие рассказы: ну, знаете, там, где негра вешают, где греческих министров расстреливают… И, что для меня самое важное: очень изобразительно, сразу видишь все, как на картинке! Эти санитары, застрявшие с покойником в лифте, этот замороженный младенец, стучащийся в окно… А рассказ про убийство на Кольцевой! Капли воды из пробитого радиатора!… Класс! Но для большого разговора я предлагаю переместиться ко мне в номер, а сейчас кушайте, кушайте!

Похвала Кубанского, да еще произнесенная со знанием дела, была самым приятным, что услышал за последние дни Алексей. Болезненное напряжение немного ослабло, даже избитое тело, кажется, стало меньше болеть. Слушая комплименты режиссера, Звонарев с аппетитом уничтожал рисовую кашу на молоке, две скукожившиеся остывшие сосиски, яйцо, бутерброд с маслом и сыром и запил все сладеньким жидким кофе. Потом пошли к Кубанскому: все равно до встречи с Наташей оставалось больше трех часов.

Режиссер занимал номер этажом выше столовой. Здесь действительно были и холодильник, и телевизор, и ковер на полу, и туалет, и ванна. Кубанский пригласил садиться, достал из холодильника бутылку коньяку “Ай-Петри” и тарелочку с нарезанным лимоном.

— Вы как к коньячку с утра? Я вчера немного перебрал на банкете в киностудии, поэтому чувствую необходимость освежиться.

— Давайте, — сказал Звонарев, у которого не было никакого похмелья, но состояние было примерно такое же.

— Вот и славно! — обрадовался режиссер и разлил из пузатой бутылки по рюмкам. — Это настоящий “Ай-Петри” — лучший крымский коньяк!

У коньяка был сдержанный, но благородный, чуть отдающий вишней аромат и мягкий вкус. Подействовал он на Звонарева почти мгновенно: внутри сразу потеплело, кровь, казалось, быстрее побежала по жилам, тяжелое ноющее тело стало легким. Закусив лимоном, он откинулся на спинку кресла и с наслаждением закурил.

— Вот теперь можно и важные разговоры говорить, — улыбался Кубанский. Он протянул руку и взял с письменного стола звонаревскую папку. — В прозе вашей, Алексей Ильич, есть та жизнь и внимание к деталям, которых не хватало нашему сценарию. Пора, наконец, рассказать, о чем он. За основу взят роман Абрама Борисовича Дермана “Дело игумена Парфения”, написанный по следам подлинных событий. Слышали о таком?

— Нет, — признался Звонарев.

— Как же так? — огорчился Кубанский. — Интеллигентный человек… Студент Литинститута… Ну да ладно, еще почитаете. История же такова. — Он открыл лежавшую на письменном столе папку. — Произошло это давно, в августе 1866 года. В горах между Феодосией и Судаком был монастырь под названием Кизилташский. Настоятелем его был некто игумен Парфений, человек весьма хозяйственный, но неуживчивый. Он, в частности, все время ссорился с местными крымскими татарами, которые привыкли считать монастырские земли своими и рубили на них лес. Предшественники игумена закрывали на это глаза, а Парфений был человеком имперской закваски, служил военным священником во время Крымской войны, поэтому никаких скидок на обычаи Востока не хотел делать. Он считал себя специалистом в любом деле, и не без оснований, отчего пользовался необычайным авторитетом среди местных русских помещиков и крестьян: они обращались к нему за советом буквально во всех случаях, даже когда надо было сложить новую печку или разбить сад. Приказчиками у этих помещиков служили чаще всего крымские татары, и отец Парфений постоянно вмешивался в их дела, а если они его не слушались, всячески ругал их перед хозяевами. Но у него были враги не только среди местного населения. Дело в том, что в отдаленный Кизилташский монастырь ссылали на исправление клириков Таврической епархии, замеченных в пьянстве, женолюбии, присваивании церковных денег и так далее. Работать они, как правило, не хотели, а ели наравне со всеми, что игумен Парфений воспринимал с крайним раздражением. Так что у него шла война на два фронта, точнее, на три, учитывая церковное начальство, которое он постоянно донимал жалобами на татар и ссыльное духовенство. Не раз отец Парфений подавал прошения об отставке или переводе, которые начальство неизменно отклоняло.