Читаем Наш Современник, 2004 № 05 полностью

“Астафьев решительно осудил (в телеинтервью) памятное “Слово к народу” — идейную предпосылку августовского путча... В напряженной политической схватке 1990-х годов между парламентом и президентом неизменно поддерживал последнего. Решительно выступил против “большевистской нечисти” в 1993 году. Общественная позиция определила астафьевский вектор и в российском литературно-журнальном мире: порвав с “патриотическим” “Нашим современником”, он становится автором “Нового мира” и “Знамени”...” Казалось бы, все эти “достоинства” Астафьева, перечисленные Азадовским, перекрывают все предыдущие “грехи” писателя в глазах либералов. Я сам хорошо помню телерепортаж с одного из сборищ “свободомыслящей интеллигенции” в Питере во время приснопамятного референдума весной 1993 года, объявленного после ельцинского “опуса” (“Особого порядка управления страной”). Среди участников этого заседания был и Азадовский, державший там пламенную речь с проклятиями в адрес “красно-коричневых”. Писатель и его нынешний критик оказались в одном лагере. Казалось бы, живи да радуйся! Но не тут-то было.

Азадовский, правда, выговаривает похвалы Астафьеву, производящие весьма двусмысленное впечатление:

“Астафьев не только поставил знак равенства между германским фашизмом и русским коммунизмом, но и — сравнивая два этих мировых зла — открыто сказал о том, какое из них страшнее.” Это — общее место всех наших либералов — вплоть до Швыдкого с его “Русский фашизм страшнее немецкого” в “Культурной революции”. “Вновь и вновь, надрывая голос, напоминал Астафьев о том, что такое коммунизм...” Замечательно само это “надрывая голос” — наглядно показывает вынужденность похвал Азадовского, похвал, от которых воистину не поздоровится писателю. “Обличение своего, родного занимает в прозе и публицистике Астафьева (начиная с “Печального детектива”) заметное место”. Положим, это обличение начинается уже в “Краже”, да и “Царь-рыбу” здесь можно вспомнить. Но  там фигурирует Гога Герцев, отношение Астафьева к которому очень не нравится как Эйдельману, так и Азадовскому. “И самое парадоксальное: как публицист и как гражданин Астафьев отстаивает те же ценности, которые отстаивал бы — проживи он подольше — Натан Эйдельман”. Самое жуткое, что здесь Азадовский, возможно, прав. Только интересно, почему он при жизни Астафьева не высказал этого весьма любопытного соображения — и какова была бы реакция писателя, если бы он услышал нечто подобное? На 33-й странице журнального номера критик отмечает еще один небезынтересный факт: “Любопытно, что и “власть”, и демократическая интеллигенция, чествуя в 1990-е годы писателя-антикоммуниста, присуждая ему премии и т. п., стыдливо закры­вали глаза на его антисемитизм, очевидно, предполагая, что речь тут идет о странностях или слабостях выдающегося человека, которому “позволено”. Причина совсем не в этом. “Власть” молчала, как и Азадовский со всей “демократической интеллигенцией”, тогда, когда Астафьев был ей нужен. Необходим. Жизненно важен. Относилась как к “сукиному сыну”, но “нашему сукиному сыну”. Ничего при этом не забывая.