Читаем Наш Современник, 2004 № 05 полностью

А что касается бесчестного жеста Эйдельмана, якобы продиктованного “чутьем историка”, то продиктован он был отнюдь не “чутьем”, а совершенно конкретной задачей: выставить всесоюзно известного прозаика напоказ в качестве “антисемита” и расиста. Поэтому при всем желании трудно поверить лицемерным словам К. Шилова об Эйдельмане, которые цитирует Азадовский: “Несколько дней (…) он ходил оглушенный, вновь и вновь подходил к столу и перечитывал текст ответа, не веря своим глазам...” Лукавый тон первого эйдельмановского письма полностью исключает возможность поверить, что астафьевский ответ стал для Эйдельмана неожиданностью. Пушкинист тоже начал с комплиментов писателю (“Главное же — писатель честен, не циничен, печален, его боль за Pоссию  — настоящая и сильная: картины гибели, распада, бездуховности — самые беспощадные”), чтобы затем высказать свое главное неприятие прозы Астафьева: “Итак, интеллигенты, москвичи, туристы, толстые Гоги, Гоги Герцевы, косомордые еврейчата, наконец, дамы и господа из литфондовских домов: на них обрушивается ливень злобы, презрения и отрицания. Как ни на кого другого; они хуже всех…” Ханжеская демагогия Эйдельмана была слишком очевидна, как и яд, которым было пропитано каждое “невинное” слово его послания. Это понял не только Астафьев (“Более всего меня в Вашем письме поразило скопище зла. Это что же Вы, старый человек, в душе-то носите? Какой груз зла и ненависти клубится в Вашем чреве?”), но и многие евреи. Сам же Азадовский цитирует слова Ю. Штейна, назвавшего письмо Эйдельмана “провокационным по сути своей” , и Марии Шнеерсон: “Неприятен (…) и общий тон его (Эйдельмана. — С. К. ) письма, и плохо скрытое высокомерное отношение к адресату, а выпады по поводу рассказа “Ловля пескарей в Грузии” просто несправедливы”. Цитирует с тем, чтобы оспорить их и показать (отнюдь не доказать!) “уважительное” отношение Эйдельмана к своему оппоненту. Но нельзя доказать того, чего нет в природе.

Это точно понял и автор письма к Эйдельману Валерий Хатюшин, письма, правда, без подписи, также разошедшегося достаточно широко (у Азадов­ского в разговоре о переписке нет о нем ни единого упоминания). “Лично вас задело у Астафьева не изображение спекулянтов-грузин (хотя они — действительность нынешней России, ведь они у  н а с  торгуют,   н а с   грабят * ). Кто же, как не русский писатель, должен об этом сказать? Но плевать вам на грузин! Вас оскорбило слово “еврейчата” из “Печального детектива”. Вот тут-то вы и ухватились за “несчастных” грузин, чтобы отомстить писателю, выразить свое, видите ли, возмущение. Без вас тут никак не могло обойтись. Ругают грузин, а евреи тут как тут. Издалека чувствуют, где жареным пахнет. Из любого скандала они стараются для себя пользу выудить, на любой проблеме мечтают нажиться. И такой у них обиженный вид, как будто это их “торгашами” обозвали!.. Грузины уже давно успокоились, а евреи все галдят и воздух в ступе толкут... Вы спровоцировали эту переписку, теперь не жалуйтесь, что русские люди начнут вам отвечать”.