Читаем Наш Современник, 2004 № 05 полностью

Единственный раз на протяжении статьи критик словно отходит на некоторое расстояние от объекта своего “исследования” и тогда высказывает совершенно верную и здравую по сути мысль. “Астафьев и Эйдельман, два родившихся в России писателя, для которых русский был родным языком, принадлежали, в сущности, к разным культурам и говорили на разных языках. Авторы писем, столь взбудораживших в то время Империю, находились по разным ее углам — не только географически, но и духовно. Они были антагонистами по внутреннему своему складу, воспитанию и мышлению, и понять друг друга им не удалось бы ни при какой погоде”.

И здесь вполне уместно вспомнить великого русского композитора Георгия Васильевича Свиридова, его записные книжки, объединенные в книгу “Музыка как судьба”:

“Ненависть в литературной среде к Астафьеву, Абрамову, Белову, Распутину — это ненависть к народному сознанию, народному строю чувств и мыслей ”.

“Эпоха брежневского консерватизма была не так уж плоха. Это была эпоха глубоких предчувствий. В ней вызревала большая национальная мысль, находившая себе сильное творческое выражение. Я имею в виду творчество Ф. Абрамова, В. Шукшина, плеяды поэтов: Н. Рубцова, А. Передреева, С. Куняева, А. Прасолова, Вл. Соколова, О. Чухонцева (еще кто?), Викт. Астафьева, В. Белова, Ю. Бондарева, Е. Носова, В. Крупина, В. Распутина, русскую критику: В. Кожинова, М. Лобанова, В. Гусева и др. Деятельность этих людей невозможно сбросить со счетов”.

Но и русские патриоты не прощали Астафьеву его роковых противоречий, если вспомнить мудрую статью Ксении Мяло “Мертвых проклятья”, посвя­щенную роману “Прокляты и убиты”, или строки из книги бывшего блокад­ника, профессора Ленинградского университета Сергея Лаврова “Лев Гумилев: судьба и идеи”:

“В отличие от В. Астафьева, не думали блокадники о сдаче города и в те дни, когда казалось — все кончено и вот-вот... Я был в Ленинграде до марта 1942 г., и ни в очередях за хлебом, ни в разговорах знакомых моих родителей (а это была вузовская интеллигенция, казалось бы, изначально “трусоватая”), ни в школе (а мы до ноября 1941 г. учились в Петровской школе — ныне Нахимовское училище) не слышал я подобных разговоров. Можно, конечно, объяснить это боязнью, но власть ругали отчаянно, не стесняясь; нажим органов был ослаблен. Умереть, но не быть под немцем — это была не фраза, а настрой, практически всеобщий” .