Читаем Наш Современник, 2002 № 09 полностью

Он мечтал сыграть одну-единственную роль. Не просто так, а всерьез мечтал, что когда-нибудь некий хороший режиссер увидит его и воскликнет: “Батюшки! Да ведь это настоящий Тарас Бульба!” И загорится снимать фильм по непревзойденной повести Гоголя. А Геннадий Григорьевич и впрямь очень был похож на полковника Бульбу. Крупное телосложение, вес, осанка. Силища в нем была невероятная. Он мог взять человека, на вытянутых руках приподнять его и так переставить через невысокий заборчик. А как превосходно он читал монолог Тараса Бульбы “нет уз святее товарищества”! Не знаю, смог бы он сыграть роль... Скорее всего — вряд ли. Но мечта была красивая!

Как поэт он медленно, но неуклонно шел к вершинам творчества, и все видели, что с возрастом он будет расцветать все больше и больше. Увы, этому не суждено было осуществиться. Без поэзии он не мыслил своей жизни. Непревзойденно читал “Прощальную песню” Рубцова, не форсируя, не надрываясь — “Я уеду из этой деревни...”, но когда он доходил до последних слов “Мама, мамочка! Кукла какая! И мигает, и плачет она...” — трудно было не мигать и не плакать.

Как редактор отдела поэзии он был, несомненно, незаменим. Трудно себе представить человека, который бы с таким вниманием относился к своим авторам, не унижая неудачников и не перехваливая тех, чьи стихи становились украшением журнала. Искренне радовался любому талантливому новичку. Он терпеть не мог амикошонства и любил, чтобы все называли друг друга по имени-отчеству, ибо есть величест­венная красота в этом старинном русском обычае.

Геннадий Григорьевич медленно шел к осознанию Бога. Будучи некрещеным, бывало, подолгу беседовал о христианстве, готовясь к принятию таинства крещения основательно. К сожалению, оконча­тельным толчком к этому шагу стала болезнь, внезапно нагрянувшая. Отец Ярослав Шипов, совершая обряд, назначил меня крестным отцом. Так у меня появился крестник по возрасту на одиннадцать лет старше меня. Крестник, которому недолго оставалось жить на белом свете, исповедоваться и причащаться. Единственный из моих крестников, которого я продолжал называть по имени и отчеству. И лишь за несколько дней до кончины, когда он лежал и не мог даже говорить, я позволил единственный раз в жизни назвать его Геночкой.

В редакции в нем души не чаяли, и когда его не стало, быть может, лишь сынок Денис и жена Саида убивались по нем больше, чем сотрудники “Нашего современника”. Главный редактор тогда сказал: “Теперь мы еще больше стали семьей — у нас появился дорогой усопший”. С той поры прошло пять лет.

Царствие небесное рабу Божию Геннадию!

Вечная память тебе, дорогой Геннадий Григорьевич!

Редактор отдела прозы

*   *   *

То на Западе, то на Востоке

Над Россиею солнце встает, —

Это разных наречий пророки

На славянский слетаются мед.

Наедятся, напьются до рвоты

И с похмелья над ухом жужжат:

Ваше солнце встает, обормоты,

С нашей помощью там, где закат.

Мы на Запад глядим оробело,

Что-то светится там, и давно:

То ль реклама про женское тело,

То ль про нашу дебильность кино.

Как-то странно восходит светило...

А пророки с Востока тотчас,

Люди тонкие, вякают мило:

Ваше солнце всегда восходило

И взойдет, как обычно, от нас.

Мы со скрипом от Запада шеи

Повернули, глядим на Восток:

Может, нам обойдется дешевле

Азиатских восходов восторг.

Дым рассвета прозрачен и редок,

В улье облака розовый мед.

Знал крестьянин, наш праведный предок:

Над Россиею солнце встает.

Для детей белобрысых, для пашен

И для нас, если так и решим:

Небосвод, и да будет он нашим!

Наше солнце не будет чужим.

*   *   *

Теряю каждый день по дню,

А ночью — по звезде,

Друзей теряю и родню

В Твери, в Москве, везде.

Земля скупа и не вернет

И малости назад.

Весной теряю старый лед,

К зиме теряю сад.

Остановлюсь и оглянусь:

Не видно никого.

— Верни хоть что-нибудь мне, Русь!

— Вот ветер, на его.

Вот пыль тебе, вот зной, вот град,

Вот поле, вот и плуг,

И длинный перечень утрат,

Прощаний и разлук.

И чтобы ты когда-нибудь

Был рад потере сил, —

Вот смерть тебе и к смерти путь.

Он долог, как просил.

МОЛЕНИЕ НАПОСЛЕДОК

Гнездо в деревне разорю,

Швырну солому с крыши — вьюгам,

Себя в стаканы разолью,

Раздам друзьям, плесну подругам.

И не откажется никто,

И выпьют все, и в суматохе,

Чужие похватав пальто,

Погибнут без вести в эпохе.

Метель, метель, стели постель,

Я упаду на пух сугроба.

И лапником укроет ель

Кумач безвременного гроба.

Так быть могло, и шло к тому:

Однажды я из дома вышел, —

И жив еще, и не пойму,

Как уцелел, поднялся, выжил.

А зренья нет, и слух не тот,

И холодно в соломе солнца,

Одна печальница и ждет

Меня из странствий у оконца.

Иду по небу, как по льну,

Через приветы и проклятья,

К тебе прильну, к земле прильну

И не разжать уже — объятья...

ПОДСОЛНУХ

Мальчишка, чуть из колыбели,

У папки просит: “Сделай меч...”

И дышит запахом шинели

С его разжалованных плеч.

На глине, супеси, подзолах

Не быстро вырос паренек:

Среди подсолнухов — подсолнух,

Для деда с бабкой — огонек.

Когда в стране вскипели споры

И разъярились голоса,

Он защитил свои просторы,

Свои деревни и леса.

Упал, простреленный навылет,

На Красной Пресне в октябре,

И по нему рябина выльет