Читаем Наш Современник, 2002 № 09 полностью

“Шляхта и мы” — шедевр, прорыв. Справедливо выделить эти главы в самостоятельное произведение; оно должно быть издано отдельной книгой, в обложке “Нашего современника”.

Считаю, что идеологом и организатором спецгруппы историков по Катынскому делу был партработник В. Фалин.

Фалин был послом СССР в ФРГ, попал под влияние В. Брандта, Г. Шмидта и немецкого образа жизни (в этом я убедился, постоянно прослушивая “Немецкую волну”). Например, перед своим визитом в СССР Шмидт просил организовать в дни пребывания посещение художественных музеев в сопровождении тонкого знатока живописи г-на Фалина. ЛЕСТЬ — оружие западного дипломата.

Теперь к Катыни. В передаче ОРТ “Как это было”, посвященной Катынскому делу, принимала участие некто Лебедева, член комиссии историков, обнару­жившей так называемые неопровержимые доказательства вины. Она как-то мелко хихикала по поводу немецкого происхождения веревок, которыми были связаны расстрелянные поляки. “Уж веревки НКВД всегда могли найти”. Кто-то задал вопрос об идентичности расстрела пленных красноармейцев в Орле с катынским расстрелом. Дама сникла, увяла, в студии возникла пауза, казалось, она перечеркнула все, что до этого утверждалось. Паузу и передачу закрыла реплика ведущего Шкловского: “Катынь, очевидно, — месть за гибель красноармейцев в польском плену”.

Издавайте книгу! Главный девиз работы — смерть советской деликатности в межнациональных вопросах! Лишь порою “сладостен обман”...

С уважением                                                                                                

В. С. Гладских,

г. Дзержинск

*   *   *

Дорогой Станислав Юрьевич!

Всякий раз, когда я читаю вашу “Поэзию. Судьбу. Россию”, у меня, как и у многих читателей, возникает желание как-то выразить свои чувства, непременно возникающие во время чтения. Вот и “Шляхта и мы” — не оставила безучастной, ибо дала ответ на многое, что волновало всю жизнь и... казалось несовместимым с “братством народов”, подчас казавшимся надуманным явлением.

Меня заинтересовали воспоминания Н. Вальдена (Я. Подольского) о его жизни в плену у поляков (“НС”, № 5, 2002) и приведенные Вами кусочки сцен из лагерной жизни, где автор удачно (чтобы выжить) использует “органические особенности, роднящие мусульман с евреями”: на вопрос о национальности отвечает, что он — “татарин”. Мне, как казанскому татарину, кажется, что он имел в виду татарина крымского, ибо в истории они больше имели дело с Крымом, чем с Казанью, да и у последних все-таки больше “русскости”, что ли... Но это так, к слову пришлось.

В 1941 году я окончил 7 классов и больше учиться в школе не пришлось целых 10 лет: работа на тракторах и комбайнах, затем фронт, а после войны “повезло” в “кадровой” отслужить до 1951 года.

...Помню, как послал меня главный инженер зерносовхоза “Ударник”, что в Самаркандской области Узбекистана, вместе с другими пятнадцатилетними в Нарынский учкомбинат по ускоренной подготовке комбайнеров-трактористов, находившийся в Наманганской области. Это — так называемый “ферганский оазис”, ныне привлекающий таджикских экстремистов как лакомый кусок. Там-то я впервые воочию встретил польское воинство, да еще и в знаменитых по литературе “конфедератках”, уже своим видом “отдаляющих” их от нас. Если наши солдаты в наших краях были в непрезентабельных шинелях и обмотках, то... польская шляхта была одета и обута с иголочки — в английское сукно и ботинки на толстенных подошвах, а офицеры — в сверкающие сапоги.

Во всем их облике, во взглядах сквозило презрение к нам, как к “быдлу”. И это я, пятнадцатилетний, запомнил на всю жизнь. И еще мы удивлялись: почему их разместили в “райском крае” — Ферганской долине, а не в голодной степи, где мы работали под знойным солнцем, выращивая хлеб?

Встречал я поляков и непосредственно в Польше. В 1944 году пришлось воевать на Карпатах и 3 месяца находиться в госпитале после ранения в г. Ярославе-на-Сане. Когда уже в выздоравливающей команде я стоял на вахте с “трехлинейкой” возле ворот госпиталя, меня всегда раздражал надменный вид солдат-жолнежев. Особое раздражение вызывал у солдата, курившего махру, запах — умопомрачительный запах турецкого табака, который оставляли за собой проходившие мимо госпитальных ворот польские офицеры с сигаретами в руках.

После выздоровления нас, более образованных, имевших семилетнее образование, направили на курсы санинструкторов, находившиеся здесь же, в городе Ярославе-на-Сане, и располагавшиеся в одном крыле женского монастыря.

И вот в конце февраля 1945 года нас, курсантов, по тревоге подняли и по трое с автоматами направили по селам и хуторам спасать славян-украинцев и белорусов от бесчинств поляков, творимых над ними.

То, что мы видели и слышали от них — было ужасно. Бандиты (по-другому их назвать не поворачивается язык) ночью врывались в хаты селян-православных и, избивая мужчин, насиловали девушек, уводили скот, лошадей и всю нехитрую крестьянскую технику, отбирали силой драгоценности, и чтобы те не сопротив­лялись и не поднимались с места, пока они бесчинствовали, устанавливали на их головах гранаты.