Читаем Nabat_2 полностью

Так начиналось знаменитое еврейское дело. От внешней разведки к внутренним репрессиям, мелкую рыбешку от­брасывали подальше, за Магадан, Воркуту, а щук отпускали назад в море. И никто бы не догадался, что вождь планомер­но отсекает сухие ветки руками своих заплечных дел масте­ров, оголяя ствол. Много такой ствол простоит, когда отсекаются и не успевшие распуститься ветви? Подобным отвлекающим методом он спровоцировал хитрюгу Черчилля на знаменитую речь в Фултоне. Опустился «железный зана­вес», застучали за сценой железные топорики, с тупой силой мочаля все подряд ветки. Стволы дрожали за кулисами. Это - совсем не беспокоило послушный зал: у постановщика спек­такля к тому времени появилась атомная дубинка, способная утихомирить любого вопящего извне, и появился новый ак­тер с Востока. «Алеет Восток» — так называлось второе дей­ствие спектакля. Чуткое ухо умных мира сего уловило разностилье и диссонанс, хотя продолжение спектакля толь­ко начиналось.

— Скажите, Мойша, — спрашивал Абрам, — если вы хо­тите при всех червях и одном джокере сыграть большой шлем, вы станете делать его тузом?

— Зачем? Пусть он останется червем!

Так начиналась корейская война, и Мао Цзедуну не уда­лось сыграть даже малый шлем, спасая своего корейского джокера. Вот тот особенно хотел быть тузом, хотя в играх ничего не смыслил, и сколько бы ни гневался вождь всех времен и народов, тонкую игру ему испортили напрочь.

После него стоящих игроков не появилось. Кроме как в подкидного, они ни во что больше играть не умели. К столу пробился Никита. В дурака играли с удовольствием до самого кубинского кризиса. А тогда потребовалось вновь играть длин­ной колодой в пятьдесят два листа, оказалось, что тридцать шесть из них потрепаны, засалены, одни молодки сияли дев­ственной чистотой.

Пришлось принять условия, играть чужой, но свежей колодой.

Судских хорошо запомнил усмешку Сталина в другой, нереальной жизни.

Вождь сидел сгорбившись, перед ним были начерчены круг, треугольник и квадрат. Видно, Сталин не решил этой задачи в жизни. Это его мучило.

Воин, убивший Пифагора, застал мыслителя перед таки­ми же символами ге ометрий.

«А нет ли за ними иного смысла? — спрашивал себя Суд­ских. — Неспроста вождь подсказывает мне эти знаки...»

Тогда Судских обратился к Лаптеву.