Читаем На игле полностью

Это была ключевая фраза, с которой начинались наши постоянные и пылкие дебаты. Том называл это «победить негативные эмоции» путём «примирения с реальностью». Методика эта считалась терапевтической, и многим из членов нашей группы она действительно помогала, но у меня она не вызывала ничего, кроме утомления и уныния. Возможно, потому что в то время передо мной стояли совсем иные задачи.

Во время этой дискуссии о личной ответственности Вентерс, как водится, внес ценный и весомый личный вклад.

— Полная херня! — восклицал он каждый раз, когда кто-нибудь произносил пылкую речь.

Том, как обычно, спросил его, почему он так себя ведёт.

— Потому что это полная херня, — ответил, пожимая плечами, Вентерс.

Том всё же настаивал на разъяснении.

— Это всего лишь одна из точек зрения.

Тогда Том спросил Алана, какова его точка зрения, но всё, что он услышал в ответ, было то ли «Мне насрать», то ли «Какая разница» — точно не помню.

Тогда Том спросил, зачем он в таком случае пришёл на собрание. Вентерс ответил:

— Ну, тогда я пошёл.

После его ухода атмосфера тут же разрядилась. Такое было ощущение, словно кто-то, испустив особенно зловонную и обильную порцию газов, тут же каким-то чудом втянул её обратно в анальное отверстие.

Впрочем, на следующем собрании он объявился вновь с обычным глумливым выражением на лице. Складывалось такое впечатление, что Вентерс всерьёз считает себя бессмертным. Ему нравилось наблюдать, как другие пытаются относиться к реальности позитивно, а затем наносить им удар ниже пояса. Удар никогда не был таким сильным, чтобы жертва покинула группу навсегда, но достаточно чувствительным, чтобы настроение у неё было безвозвратно испорчено. Болезнь, которая терзала его тело, была просто насморком в сравнении с тем зловещим недугом, что овладел его больным духом.

Забавно, но Вентерс видел во мне родственную душу, не подозревая, что я посещал собрания с единственной целью — изучить его поближе. Я никогда сам не выступал на встречах, а на тех, кто выступал, смотрел с циничным выражением на лице. Подобное поведение служило предпосылкой для сближения с Аланом Вентерсом.

С парнем этим подружиться было легче легкого: ведь никто больше не хотел и знать его, так что я стал его другом за отсутствием иных кандидатур. Мы начали пить вместе: он пил лихо, я — осмотрительно. Я начал узнавать все больше и больше о его жизни, собирая информацию постоянно, систематично и основательно. Я окончил химический факультет в Стратклайдском университете, но во время своей учебы там я не изучал ни одной дисциплины с тем прилежанием, с которым я сейчас изучал Вентерса.

Вентерс подцепил ВИЧ, как и большинство людей в Эдинбурге, через грязную иглу, впрыскивая героин. По иронии судьбы, ещё до того как у него нашли ВИЧ, он завязал с героином, но теперь превратился в самого настоящего алкоголика. Он пил, не закусывая, все подряд, изредка только запихивая в рот какой-нибудь тост или булочку посреди многодневного запоя, поэтому его ослабленный организм стал легкой добычей для всевозможных смертельно опасных инфекций. За время общения с ним я понял, что долго ему не протянуть.

Так оно и вышло: вскоре у него развилось множество инфекционных заболеваний. Впрочем, ничего не изменилось — Вентерс вёл себя точно так же, как и прежде. Он начал всё чаще наведываться в хоспис: сначала на правах амбулаторного пациента, а затем ему выделили собственную койку.

Когда бы я ни отправлялся в хоспис, всегда лил дождь — мокрый, ледяной, настойчивый, — сопровождавшийся ветром, который пронизывал меня насквозь через все слои одежды, словно рентген. Переохлаждение означает простуду, а простуда означает смерть, но в то время мне было на это наплевать. Теперь я, разумеется, слежу за собой. Но тогда я был всецело поглощен одной-единственной задачей.

Здание хосписа довольно симпатичное: они заложили серый бетон желтым кирпичом. Однако дорога из жёлтого кирпича не ведёт к этому месту.

С каждым визитом к Алану Вентерсу последнее посещение становилось все ближе и ближе, а вместе с ним — и моя месть. Вскоре время, когда ещё можно было надеяться на то, чтобы вырвать у него прочувствованное извинение, миновало. На каком-то этапе мне казалось, что я хочу не столько отомстить Алану Вентерсу, сколько услышать раскаяние из его уст. Тогда бы я мог умереть с верой в фундаментальную доброту человеческой природы.

Сморщенное вместилище из кожи и костей, которое заключало в себе жизненную энергию Вентерса, выглядело несколько неподходящим жилищем даже для самого завалящего духа, не говоря уж о таком, которому предстоит спасти чью-то веру в человечество. Считается, что изможденное и распадающееся тело позволяет духу выступить несколько наружу и сделать его существование более наглядным для нас, смертных. Это мне сказала Гиллиан из госпиталя, в котором я работал. Гиллиан очень набожная, и ей нетрудно верить в такие штуки. Каждый видит то, что хочет видеть.