После этого Антонио наложил на себя руки. У них там, как объяснил мне Джи, это совсем не приветствуется. Он бросился под проходящий поезд. Впрочем, это нигде особенно не приветствуется. Джи сбежал в Англию, где работает то в одном, то в другом итальянском ресторане, живёт во всяких грязных комнатушках, паразитируя на молодых парнишках и стареющих бабах. Впрочем, иногда это они, напротив, паразитируют на нем. Жуткая жизнь, как послушать.

Дух мой воспарил, когда мы приблизились к дому Мела, и я увидел, что в окнах горит свет, и услышал громкую музыку в стиле «рэггей». Видно было, что там подходит к концу затянувшаяся вечеринка.

Как приятно было снова увидать знакомые лица! Все сукины дети оказались там — и Дэйво, и Сюзи, и Ннксо (нажравшийся до полной потери пульса), и Шарлин. Тела валялись по всему полу квартиры. Две клюшки танцевали друг с другом, а Шар танцевала с их парнями. Поль и Никси курили: опиум, не гашиш. Большинство английских торчков, которых я знаю, предпочитают курить героин, а не ширяться по вене. Игла куда привычнее у нас в Шотландии, в Эдинбурге. Тем не менее я завожу беседу с этими уродами.

— Охуительно, что ты снова к нам нагрянул, старик!

Никси хлопает меня по плечу, но, заметив Джи, шепчет:

— А это что за старый хрен с тобой?

Я ведь, как вы поняли, притащил его с собой: после того как я выслушал его историю, у меня не хватило духу оставить бедолагу на улице.

— Всё в порядке, приятель. Рад тебя видеть. Это Джи, мой дружбан. В Стоуки живёт. — Я хлопаю старину Джи по плечу

У старого пня на лице такое выражение, какое бывает у кроликов, когда они тыкаются мордой в решетку клетки, выпрашивая листик салата.

Я отправляюсь шарашиться по квартире, оставляя Джи в компании Поля и Никси болтать о Неаполе, Ливерпуле, но не о городах, а о том, о чём могут говорить настоящие мужчины, — о соответствующих футбольных клубах. Иногда я и сам прусь от таких разговоров, но чаще их бесцельная занудность вгоняет меня в глубочайшую депрессию.

В кухне два парня спорят о подушном налоге. Один из мальчиков полон подозрений, другой же явно из тех, кто радостно вылизывает жопу лейбористам или тори в ответ на любую их инициативу.

— Ты — полный мудак, по меньшей мере в двух случаях. Во-первых, если ты думаешь, что у сраных лейбористов есть хоть малейший шанс пролезть во власть ещё один раз в этом столетии, во-вторых, если ты думаешь, что от этого в этой говённой стране хоть что-нибудь изменится к лучшему, — вмешиваюсь я в их беседу.

Тот чувак, к которому я обращался, стоит разинув рот, а его собеседник довольно улыбается.

— Именно это я и пытался объяснить этому козлу, — говорит он с сильным бирмингемским акцентом.

Я покидаю помещение, оставляя приспешника правящего класса в полном замешательстве, и захожу в помещение, где один из парней вылизывает свою клюшку, в то время как в метре от него несколько торчков варят дозу. Я смотрю на торчков: эти делают всё по правилам — ложка, машинка, всё путём. Моя теория накрылась медным тазом.

— Хочешь сфотографировать? — спрашивает меня маленький тощий мошенник в готском прикиде.

— А ты хочешь в торец получить? — отвечаю я вопросом на вопрос. Он отворачивается и продолжает варить. Какое-то время я созерцаю его затылок. Удовлетворившись тем, что засранец заткнул свое хлебало, я расслабляюсь. Стоит мне только поехать на юг, как я начинаю вести себя подобным образом. Через пару дней это само собой проходит. Мне кажется, я догоняю, почему я так веду себя, но это слишком сложно объяснить, и объяснение выйдет неубедительным. Уже на выходе из комнаты я слышу, как клюшка на кровати издаёт громкий стон, а парень говорит ей:

— Боже мой, какая у тебя сладенькая дырочка…

Я выхожу за дверь, а его тихий, медленный голос продолжает звенеть у меня в ушах:

— Боже мой, какая у тебя сладенькая дырочка…

И тут я моментально понимаю, чего я, собственно говоря, ищу.

Выбор у меня, откровенно говоря, небогатый. Потенциальной добычи в поле зрения практически не наблюдается. К этому времени наиболее привлекательные женщины, как правило, или кем-то уже сняты, или расходятся по домам. Шарлин уже занята, как, впрочем, и девушка, которую Кайфолом трахал на своё совершеннолетие. Даже клюшка с глазами как у Марти Фельдмана и с волосами, похожими на лобковую растительность, — и та уже оприходована.

Так всю жизнь: приходишь слишком рано — напиваешься или удалбываешься со скуки и обламываешься, приходишь поздно — тоже обламываешься.

Джи стоит возле камина, отхлебывая пиво из банки. У него удивлённый и испуганный вид. Я начинаю думать, что сейчас я не отказался бы даже от задницы этого засранца.

Эта мысль окончательно вгоняет меня в уныние. Но ничего не попишешь — на отдыхе-то мы все крутые.

Дурная кровь