Читаем На диете полностью

В зеркальных дверях Центра Дейли отразилась счастливая женщина с идиотской улыбкой во все лицо. Отец всегда предупреждал – игрок в покер из меня никудышный. Только в кабине лифта между седьмым и восьмым этажом безоблачное настроение несколько подпортила одна здравая мысль: меня ведь могут попросту выставить вон. Мак уверял, что судебные отчеты выдаются всем желающим. Но он-то здесь свой человек. За годы репортерства рассовал по карманам полезных людей столько десяток и двадцаток, что наверняка заимел какие-то хитрые ходы и даже не подозревает об этом.

Полагаясь на инструкции Мака, от лифта я повернула направо и шла, пока не уперлась в читальный зал судебного архива. Я сразу узнала его по описанию – обширное помещение с рядами столов, прямо у входа длинная конторка, уставленная компьютерами и подставками с белыми листками. Наверное, это и есть бланки заказов.

Стараясь поменьше озираться, я вытащила один листок, отошла в сторонку и в столбик переписала номера подозрительных дел. Сомнения не одолели моего лучезарного настроения – назад к конторке я подлетела как на крыльях.

Очевидно, идиотизм заразителен. Служитель заулыбался в ответ, без возражений принял бланк, куда-то исчез и вскоре вернулся с кипой папок. Я изнывала от нетерпения, но папки перекочевали на дальний конец стойки, где ими занялась сонная женщина.

– Номер вашего адвокатского свидетельства? – спросила она, занося в компьютер пометки с папок.

– Я... у меня его нет. Так вышло... понимаете, я не адвокат...

– Выносить папки из зала запрещается. Детали моей биографии ее нисколько не интересовали. – Можете сесть за любой стол, а когда закончите, сдадите дела.

– Спасибо.

Подхватив увесистую стопку, я быстро прошла в читальный зал. Работа предстояла большая.

Все двенадцать дел сданы в архив в течение двух последних лет, большинство закрыто в последние несколько месяцев. Папки раздувались от документов. И самое любопытное – списки исковых требований, с которыми Фрэнклин первоначально обращался в суд от имени клиентов.

Иск Люсинды Пэйн был составлен на пять миллионов долларов. Я развернула листок с данными, списанными у Фрэнклина в кабинете. Что мы имеем? Маленькая галочка – “дело закрыто” – и решение суда: выплатить истцу двести тысяч долларов. Всего двести тысяч? Если глаза меня не подводят, это значит лишь одно: Фрэнклин запродал Люсинду за одну двадцать пятую той суммы, на которую реально тянуло ее дело. Он пошел на сговор с ответчиками и сбавил размер компенсации, лишь бы поскорее закрыть процесс. Но даже этих денег она не получила – потому что господин адвокат присвоил их.

Все прочие дела были на относительно небольшие суммы – от пятнадцати до тридцати тысяч. И по всем без исключения компенсация составила лишь малую часть от начальных требований. Скорее всего, Фрэнклин намеренно выбирал негромкие дела, опасаясь привлечь внимание партнеров. Их адвокатская контора ворочает миллионами, и что для нее эти несколько исчезнувших тысяч? Капля в денежном море.

Судя по дате, первым опытом стало дело Люсинды Пэйн. Вот когда Фрэнклин обзавелся начальным капиталом для политической гонки. А дальше потянулась череда менее крупных дел, которыми он латал свои финансовые дыры. Похоже, в последнее время его расходы росли как на дрожжах – целых три разбирательства за два месяца. Эшли ведь помешана на дорогостоящих проектах. Из кожи вон лезет, делая карьеру, а Фрэнклин готов на все, лишь бы угодить ей. Механизм обдирания клиентов отработан до мелочей, и оба довольны.

Чем больше я узнавала, тем более начинала негодовать, тем яростней клокотали во мне отвращение, гнев и обида. К полудню я покончила с выписками из последнего дела и свалила папки на конторку. Шутить и порхать мне больше не хотелось. Я вышла в яркий солнечный день, словно шагнула в бездну, где царят вселенский холод и черная пустота.

Выходишь замуж за сильную и властную личность, за прирожденного лидера и победителя, потому что этот человек напоминает тебе отца. Хватаешься за его пиджак, как за хвост синей птицы, и мчишься следом, вперед к богатой и блестящей жизни. Просто хватаешься, и все, не выбирая, не размышляя, – ведь он один такой. Пробивной, агрессивный, излучающий энергию. Он все вокруг способен перекроить под себя.

И вот ты несешься по жизни во весь опор, выполняя все то, что должны, по-твоему, делать жены великих мужей. Что конечно же делала бы и твоя мать, будь она жива. Ты безжалостно кроишь себя наново, лишь бы угодить ему, создаешь для него идеальный дом – тихую гавань, надежный тыл, где его обожают и превозносят, где он царь и бог. Здесь все поют ему дифирамбы, все твердят – наш папочка самый чудесный, самый умный, самый-самый, так что он и сам начинает в это верить. И эта убежденность преображает его жизнь.