– Он в этом городе всего несколько месяцев. Так, обзавелся кое-какими знакомыми. Он был не из тех, кто легко заводит друзей. Пожалуй, я знал его лучше, чем кто-либо. Никто не хватится Пола Ханнигана, любовь моя, поверь мне. И никто не догадается о том, что произошло. Я – единственный, кто знает. Так что только со мной и будешь иметь дело.

Толстяк этого не понял, но все, что он сказал, лишь усиливало заманчивость убийства. Если он говорил правду, тогда он действительно был последней оставшейся уликой. Только он один. И вот теперь нам выпадал второй шанс обрубить все концы.

– Откуда мне знать, что вы не придете снова и не потребуете еще денег? – спросила мама.

Если и возможны были сомнения в том, что шантажист не остановится, его реакция на мамин вопрос начисто развеяла их. Он в гневе вскочил на ноги, опрокинув стул с таким грохотом, что я невольно заткнула уши.

– Хватит вопросов! – взревел он. Благодушный весельчак, которым он выступал только что, испарился, и теперь перед нами была уродливая сердитая маска, зловещее оплывшее лицо капризного малыша, который орал во всю глотку, добиваясь своего. Его укороченные мускулистые руки угрожающе взметнулись вверх, готовые сокрушить любого. – Я уже сыт по горло! Ты не в том положении, чтобы вообще задавать мне вопросы! И выдвигать требования!

Повисло напряженное, неловкое молчание. Я слышала, как гулко стучит мое сердце. Мама дернулась в сторону, словно уклоняясь от удара. Толстяк нависал над ней, его губы скривились, и брутальные руки будто налились смертоносной энергией. Несколько тонких прядей волос выбились из-под слоя смазки и торчали, словно антенны, над его лысым скальпом.

– Мы сейчас же едем и берем эти шесть сотен! Больше никаких вопросов! Хватит терять время!

– Не надо агрессии, – сказала мама, подняв руки в успокаивающем жесте. – Я же не отказываюсь платить. Мы сейчас поедем за деньгами…

Она встала и рассеянно огляделась по сторонам, бормоча:

– Сумка. Где моя сумка? – Она нашла ее под скамейкой, подняла с пола и перекинула через плечо. – А теперь мне нужны ключи от машины, – сказала она, похлопывая себя по карманам и снова оглядывая кухню, но на самом деле не в поисках чего-то, ее мысли были далеко.

Она пыталась что-то придумать, я была уверена в этом. Она пыталась решить, что делать: заплатить шантажисту или убить его? Продолжать жить с этим жадным чудовищем, которое будет терзать ее плоть годами, или же, как отчаянному игроку, рискнуть и разом избавиться от проблемы, достав пистолет и пристрелив гадину?

– Не беспокойся насчет ключей, – сказал толстяк. – Мы поедем на моей машине. Так будет лучше.

Он презрительно оглядел маму, и на какое-то мгновение я увидела ее его глазами: рассеянную, неорганизованную домохозяйку, глупую наседку, лакомую добычу для хищника, источник его безбедного существования на всю оставшуюся жизнь.

– Ты точно взяла все, что тебе нужно? – прорычал он. – Мне некогда мотаться с тобой взад-вперед, если вдруг обнаружится, что ты взяла не те карточки или забыла свой ПИН-код или что-то еще.

– Нет, я все взяла.

– Тогда пошли.

Он вышел из кухни, и его злоба вновь сменилась благодушием, а рука потянулась в карман играть мелочью и ключами от машины.

– Мы ненадолго, – подмигнул он мне, как старый и горячо любимый друг семьи.

Мама все еще колебалась, ее лицо было каким-то отрешенным. Она все пыталась собраться с мыслями, принять решение. Ее рука потянулась к карману-кенгуру, но она тут же отдернула ее, когда толстяк рявкнул:

– Идем! Чего ты ждешь?

Мама прошла мимо меня, глядя в пол, и проследовала за ним в коридор. Я не знала, что она собирается делать, но если она до сих пор не убила его, то уж теперь точно не убьет: стрелять в доме было куда предпочтительнее, чем на улице. Не было риска, что кто-нибудь увидит, да и выстрелы вряд ли были бы слышны. Мне ничего не оставалось, кроме как думать, что она все-таки решила ему заплатить.

Я двинулась следом за мамой, едва не наступая ей на пятки. Шантажист уже открыл дверь и вышел за порог, навстречу идиллии майского утра. Он зашагал по гравийной дорожке к своей машине, насвистывая на ходу. Он действительно насвистывал, словно ему все было нипочем! Открыв пассажирскую дверцу, он огляделся по сторонам в поисках мамы. Увидев, что она все еще мнется в дверях, он раздраженно крикнул:

– Иди же, черт возьми! Поторопись! – Он держал дверцу распахнутой, в нетерпении ожидая ее.

Мама повернулась ко мне и крепко взяла меня за плечи. Она прижалась ко мне щекой и под покровом прощального поцелуя настойчиво прошептала мне в ухо:

– Что мне делать, Шелли? Что мне делать?

Я видела перед собой шантажиста, его бульдожью шею, накачанные бицепсы, необъятное брюхо, руку, лениво почесывающую в паху, и, касаясь маминой щеки губами, изображая ответный поцелуй, ответила не колеблясь:

– Убей его, мама.

41