Читаем Мыши полностью

Я услышала, как он открыл дверь маминой спальни. Я знала, что он включил там свет, потому что в моей комнате стало еще темнее. Донесся мамин голос. Сонный. Удивленный. Испуганный. А следом зазвучал мужской голос, разлившийся потоком агрессивных утробных звуков, скорее звериных, чем человеческих. «Постойте, – отчетливо заговорила мама. – Я накину халат». И тут я услышала, как они вдвоем двинулись к моей спальне.

Дверь распахнулась, зашуршав по толстому ковру, и включенный свет ослепил меня.

Хотя теперь они оба были в моей спальне, я по-прежнему не двигалась (замри, не подавай голоса, пока не минует опасность). Я лежала пластом, беспомощная, будто сломала шею.

Мама окликнула меня по имени, но я не могла ответить. Она вновь позвала меня, на этот раз громче, подходя к кровати. Наконец она показалась в поле моего зрения. Ее бледное лицо все еще было заспанным, волосы топорщились в диком беспорядке, что могло бы показаться забавным в иных обстоятельствах, спешно накинутый халат болтался на ее фигуре, не подвязанный поясом. Она увидела, что я уже давно не сплю и четко сознаю, что происходит.

– Шелли, дорогая, – сказала она. – Не бойся. Он просто хочет денег. Если мы сделаем все, о чем он просит, он уйдет и оставит нас в покое.

Я ей не поверила, да и по ее дрожащим рукам и срывающемуся голосу было понятно, что она и сама не верит в то, что говорит. Когда кот забирается в мышиную норку, он не уйдет оттуда просто так, не причинив вреда мышке. Я уже знала, чем обернется эта история. Он изнасилует меня. Изнасилует маму. А потом убьет нас обеих.

Невероятным усилием мне наконец удалось высвободить из-под одеяла левую ногу. И, словно стряхнув чары тысячелетнего проклятия, я села на кровати и потянулась за халатом.

Грабитель оказался моложе, чем можно было предположить по его голосу. Это был худосочный юнец лет двадцати, не старше, с лисьей мордочкой и длинными черными волосами, которые лезли ему в глаза и обвивали шею сальными крысиными хвостами. На нем были потрепанная куртка «пилот» оливкового цвета и грязные джинсы, так низко спущенные на бедра, что казалось, будто они вот-вот упадут.

Находясь в пяти шагах от него, я улавливала запах алкоголя, который окутывал его невидимой дымкой. Он явно был пьян, и в то же время он был более чем пьян. Он нетвердо держался на ногах, а его нездоровое бледное лицо было усеяно каплями пота. Со стороны казалось, что он борется со сном; его тяжелые веки то и дело опускались, а потом, как по команде, распахивались. В какое-то мгновение его взгляд затуманился, глаза закатились, и создалось впечатление, будто он на грани обморока, но тут он резко передернул плечами и огляделся по сторонам, словно пытаясь вспомнить, где находится.

В правой руке он держал огромный нож – такими охотники вспарывают тушки кроликов.

Он стоял на лестничной площадке, раскачиваясь из стороны в сторону, как на палубе корабля, попавшего в шторм (упадет ли он? Прошу тебя, господи, пусть он упадет с лестницы и сломает себе шею!), но он не падал. Ножом он сделал знак маме и мне, чтобы мы спустились вниз.

Дрожащие и перепуганные, мы послушно исполнили его волю.

Я шла первой, босыми ступнями ощущая ледяной холод половиц. Впереди маячили очертания входной двери. За ней была спасительная темнота, сотни мест, где можно было укрыться. Если бы я бросилась к выходу, успела бы я выбраться из дома? На двери висела цепочка. Пока я возилась бы с ней… он мог ударить маму своим дикарским ножом.

Я сошла с последней ступеньки, и момент – наш последний шанс? – был упущен.

Он загнал нас в гостиную и включил свет. После теплой постели было холодно, и меня начала бить неконтролируемая дрожь. Мама инстинктивно обняла меня и принялась растирать мое тело, пытаясь согреть, но дрожь не унималась. Я поняла, что дрожу не от холода. Я дрожала от страха.

– Стоять здесь! – рявкнул он. – Не дергаться, иначе получите это! – И он яростно замахнулся на маму ножом, так что зубчатое лезвие проскочило всего в нескольких дюймах от ее левого глаза.

Он с трудом прошагал в столовую, словно двигался по наклонной плоскости, и явно испытал облегчение, когда наконец добрался до стола и смог опереться на него. Мы с мамой стояли, обнявшись, посреди гостиной, и мама как заведенная шептала мне на ухо: «Все будет хорошо, Шелли, все будет хорошо». Я уткнулась ей в шею и крепко зажмурилась. Пожалуйста, пусть это будет всего лишь страшным сном, молила я, пожалуйста, скажи, что все это понарошку!