И тут я начинаю рыдать. Доктор Малгодаун обладает необычайной способностью залезть мне в душу, сорвать с меня маску, вырвать из груди еще бьющееся сердце и показать его мне. Возможно, это потому, что сама она как транс-женщина пережила многое, или же то, что она транс-женщина, — результат страданий из-за той глубокой интуиции, которой просто нет места в жизни мужчины в нашей культуре. Убирайся отсюда, говорит общество. Мужчины — рациональны. Мужчины верят в науку. А колдовство оставь бабам. И доктор Малгодаун поверила в это. Сам я, конечно же, всего лишь диванный психолог (курсы по обиванию диванов и общественным проблемам были моими второстепенными предметами в Гарварде), поэтому не могу сказать, имеет ли моя теория право на существование. И на этой стадии отношений пока еще слишком рано обсуждать ее с доктором, поэтому я храню молчание. Посмотрим, что из этого выйдет. Кроме того, я не в себе от того, насколько глубоко она залезла мне в голову. Это пусть у нее будут инсайты. Подсказать ей я всегда успею.

— Почему вы плачете? — спрашивает она.

— Не знаю. Из-за своей интуиции вы не можете находиться в мужском теле?

— Что?

— Ничего. Не знаю. Мне грустно.

— Почему вам грустно?

— Потому что я слишком щедр на уверения?

— А. Да, — говорит она. — Именно.

Я снова рыдаю.

— Хотя это немного неожиданно. Как выключатель. Это может быть симптомом. Пока, пожалуй, причин для беспокойства нет. Но будет нелишним провести несколько тестов.

— Симптом чего?

— Резкие перепады настроения. Могут быть приметой.

— Чего?

— Ну, пока рано говорить. Деменции. Хотя вы отлично справились с тестом на память. Почти идеально.

— Я справился идеально.

— Давайте каждый останется при своем мнении.

— Тогда что вы предлагаете?

— Возможно, имеет смысл сделать МРТ.

— Мозга?

— Поискать признаки органических повреждений. Я не говорю, что они обязательно есть, но всегда предполагаю худший сценарий, чтобы исключить его первым делом.

— Какой-то у вас несколько истеричный подход.

— Вы специально используете слово «истеричный», чтобы мне им ткнуть?

— Чтобы вам ткнуть?

— Слово «истеричный».

— Это я понял, но как я мог вас ткнуть?

— Полагаю, вы знаете, от какого слова оно произошло. Вы производите впечатление образованного человека.

— От слова «матка», — говорю я.

— И потому вы издеваетесь, да?

— Нет.

— Быть женщиной — не значит иметь определенный набор органов.

— Я вовсе не это имел…

— Позвольте задать вам вопрос: по-вашему, если урожденная женщина вынуждена по медицинским причинам пойти на радикальную гистерэктомию — это значит, что она уже не женщина?

— Нет, сказать так было бы жестоко.

— Но это было бы правдой, так?

— Нет. Конечно, нет.

— Значит, вы признаете, что матка еще не делает женщину женщиной?

— Да.

— Что и требовалось доказать.

— Не уверен, что понимаю, что сейчас произошло, — говорю я.

— Думаю, нам лучше прекратить наши сеансы. Прямо сейчас.

— Но прошло только десять минут.

— У вас осталось еще сорок, можете оставаться, но я не буду с вами разговаривать. Думать за вас — не моя работа. И чтобы вы стали воук — тоже не моя работа. Пробудиться вы должны сами.

— Погодите-ка, но ведь это и есть ваша работа, нет? Это буквально и есть ваша работа.

— Работа не воук, в лес не убежит, — говорит она.

Оставшиеся сорок минут я решаю посидеть в тишине. Психотерапия — это не для меня, но я не дам доктору Малгодаун победить.

Глава 23

Я блуждаю по улицам Нью-Йорка, едва узнавая город, который много лет называл домом. Этот когда-то живой, беспорядочный, разбитый, больной, грязный, творческий мегаполис, наполненный мечтателями и мошенниками, сумасшедшими и шлюхами, теперь превратился в парк для туристов, в недоступную, жадную Мекку для богатеев и провинциалов. Неизбывная театральность города испорчена до неузнаваемости, теперь это раздувшийся зловонный труп, одетый в блестки, годный лишь на то, чтобы загребать деньги. Давайте станцуем для деревенщины из Канзаса. Давайте притворимся, что душа еще существует. Давайте притворимся, что мы не мертвецы, развлекающие мертвецов.

Теперь всё вокруг — деньги. Они — единственное, что мы понимаем. Жители центральных штатов подсчитывают кассовые сборы за выходные. Когда я был молод, фильм, пьеса, книга или — Господи, можно ли быть настолько молодым? — картина могли изменить мир. Буквально. Изменить чертов мир. Но не теперь. Теперь мы втираем очки и несем пургу. Актеры надевают трико и делают вид, что летают, чтобы развлечь умственно отсталые массы. Если нам предлагают артхаусный фильм, то он поставляется в комплекте с каким-нибудь «трезвым» натурализмом и двадцатипятилетним режиссером-мажором, или, возможно, это какой-нибудь сюрреалистичный бред, порожденный инфантильной фантазией Чарли Кауфмана…

В меня врезается курьер на велосипеде, и я отлетаю на лавку фалафеля, курьер обзывает меня мудаком и едет дальше. Я встаю, отряхиваюсь.

…или того парня, который снял фильм с Джейком Джиллибрандом об ой-боюсь-страшном человеке в костюме кролика.