Читаем Муравечество полностью

Я надеюсь, что он скажет: а, ну, в вашем возрасте это нормально. Не о чем тревожиться.

— Звучит тревожно, — говорит он.

— Правда?

— Вы иногда забываете дорогу домой?

— Нет! Господи боже! Нет! Ей-богу, вы чего!

— Что ж, тогда какие именно проблемы с памятью?

Этот мужик — посмешище.

— Я не могу вспомнить детали фильма, который посмотрел.

— А, — говорит он. — Это ерунда. Фильмы — одноразовая форма искусства.

Я его ненавижу.

— Я кинокритик, и это не только моя профессия, но и страсть, — говорю я.

— Понимаю. Тогда почему бы просто не посмотреть еще раз и не записывать?

— Единственная копия фильма погибла.

— Погибла?

— Да, в ужасном пожаре или цунами.

— Это очень необычные обстоятельства.

— Возможно, — говорю я.

Я не собираюсь болтать с ним по душам. Я сюда не ради светских бесед пришел.

— Что мне делать?

— Почему бы вам не обсудить это с режиссером? Возможно, он помнит фильм?

— Он?

— Она?

— Она?

— Что, это небинарная личность?

— Это мужчина, — говорю я. — Просто забавно, что вы сделали такое предположение.

Этот мужик — динозавр.

— Ну, значит, он. В данном конкретном случае.

— Он мертв.

— Погиб во время пожара?

— Нет, — говорю я.

— Это вы его убили?

— А это вы с чего вдруг взяли?

— Да просто. Закон обязывает спрашивать такие вещи.

— Нет. Я его не убивал. Он умер от старости.

— Понимаю. Что ж, это непростая ситуация.

— Думаете, у меня ранний Альцгеймер?

— Не вижу никаких признаков. Но на данном этапе не могу сказать с полной уверенностью. Если хотите, проведу тест на память.

— Хорошо.

— Он оплачивается отдельно.

— Сколько?

— Семьдесят пять.

— Идет.

Бисмо долго копается в ящиках.

— Надеюсь, время, которое вы тратите на копание в ящиках, не входит в стоимость сеанса, — говорю я.

Он достает буклет.

— А вот и он. Для начала я прочту список из десяти вещей. Потом вы повторите его за мной.

— Хорошо, — говорю я.

Я нервничаю. Что я сейчас узнаю о себе?

— Апельсин, липучка, карандаш, сердцеед, эскалоп, Пурим, браслет-оберег, фестонные ножницы, тромбоциты, вязаная шапочка.

— Апельсин, липучка, карандаш, сердцеед, эскалоп, Пурим, браслет-оберег, фестонные ножницы, тромбоциты, вязаная шапочка.

— Идеально.

— Мне не очень понятно, почему вы называли их «вещами». Сердцеед, Пурим и тромбоциты — не вещи, — говорю я.

— А что это?

— Пурим — это еврейский праздник.

— Но это существительное, так?

— Да, но не вещь, — говорю я. — А сердцеед — это человек.

— Хорошо.

— Тромбоциты — это клетки.

— Вы определенно разбираетесь в определениях.

— Возможно, в следующий раз стоит назвать их «понятиями».

— Я просто следую инструкциям.

— Так говорили нацисты.

— Я не нацист. На что это вы намекаете?

— Просто говорю, — говорю я.

— О чем?

— Нельзя слепо следовать приказам.

— Так значит, теперь инструкции — это приказы?

— Я просто говорю…

— Я знаю, что вы говорите. Евреи всегда говорят…

— Ха! Я не еврей. Интересно, — говорю я.

— Сложно поверить. Розенберг?

— В мире полно Розенбергов-неевреев. Будь вы образованным человеком, вы бы знали.

— Я это знаю. Кроме того, еврейская кровь… передается по материнской линии.

— Передается? Как зараза?

— Я подыскивал верное слово. Это оказалось под рукой.

— Интересно, — говорю я.

— Я пытаюсь сказать, что ваша мать могла быть еврейкой, даже если отец и был Розенбергом христианского происхождения.

— Фамилия моей матери Розенбергер. Это мое среднее имя.

— Хм-м. Интересно.

— Розенбергер тоже необязательно еврейская фамилия.

— Да?

— Не думаю, что вам нужно напоминать, что Альфред Розенберг занимал высокий пост в Третьем рейхе.

— И некоторые допускали, что среди его предков были евреи.

— Розенберг известен своей лютой ненавистью к евреям.

— Евреи известны своей самоненавистью.

— Интересная мысль из уст предположительно нейтрального психолога, — говорю я.

— У меня степень магистра по социальной работе, плюс я сертифицированный специалист по терапии семьи и брака. Тем не менее есть много рецензируемых исследований, указывающих на проблемы евреев с самоненавистью. И вы в качестве примера привели нееврея Розенберга, но при этом не привели ни одного нееврея Розенбергера. Любопытно.

— И последнее: их надо называть людьми еврейского происхождения, а не евреями, — говорю я.

— «Еврей» вовсе не обязательно бранное слово. Разве сами себя вы не называете евреем?

— Если бы я был евреем, а я не еврей, у меня было бы полное право так себя называть. А вы не еврей, поэтому у вас такого права нет.

— Любопытно.

— Боюсь, у нас не очень складывается разговор, — говорю я.

— Давайте попробуем разобраться, почему вы так решили.

— Не хочу разбираться. Мне пора.

— Сеанс не окончен, у вас еще куча времени, и вам все равно придется его оплатить. Мы можем провести его с пользой и преодолеть это препятствие, если обсудим ваши проблемы.

— Я ухожу.

— Хорошо, я признаю, что вы не еврей. Не человек еврейской национальности. Не иудей. Пожалуйста, не уходите.

— Боюсь, слишком неубедительно и слишком поздно, — говорю я.

— Думаю, я смогу помочь вам вспомнить. Есть кое-какие приемы, чтобы восстановить утраченные воспоминания.

— Я обращусь за помощью в другое место.