Читаем Мракофилия полностью

До предполагаемого прибытия Ромки оставалось больше суток. Время тянулось до безобразия долго, невыносимо душная атмосфера внутри дома сводила меня с ума, находиться на улице тоже оказалось весьма сложно. Местные жители, населяющие два соседних дома и походившие скорее на узников немецких концлагерей, подозрительно выглядывали из-за полусгнивших дверей и треснутых окон. Уже знакомый мне босой мальчик с голым торсом и в зелёных шортах стоял около разрушенного бетонного столба, он тёр в пальцах миниатюрный серый камешек, а когда заметил, что я нагло разглядываю его причудливую игрушку, спрятал руку за спину и попятился назад, к заваленному забору ближайшего дома.

— Ты чего такой пугливый? — с улыбкой поинтересовался я.

— Беги, — прошептал он.

Внутри меня всё опустилось, мой рот даже слегка раскрылся от удивления.

— Чего?.. — дрожащим голосом переспросил я его, чувствуя, как к горлу подступает ком, а на затылке уже зарождаются колючие мурашки.

— Он не приедет, — пробубнил мальчик, отвернувшись от меня, — колхоз тоже мёртвый, добавил он и в ту же секунду припустил прочь вглубь зарослей кустарника.

Задыхаясь и дёргая мышцами шеи и уголками губ от испуга, я огляделся по сторонам, поджал губы и втянул живот, чтобы преодолеть ужас и расправиться с подступающей паникой. Взять себя в руки мне удалось не сразу, на лбу и спине выступил холодный пот. Разум играл со мной в злые игры, рисуя мне самые ужасные варианты дальнейшего развития событий. Мне думалось, что спустя каких-то пару секунд из всех ближайших домов выскочат инфернальные существа, или что из кустарника выбежит видоизменённый мальчик, теперь походящий на разлагающуюся мумию со щупальцами вместо рук; и все эти твари набросятся на меня, схватят своими липкими мерзкими конечностями, обвяжут по рукам и ногам и разорвут на части, принеся мою чистую душу в жертву своему великому хозяину. Но улица была пуста, и эта пустота и тишина умирающего села наводили на меня куда больше ужаса, чем возможное нападение потусторонних монстров. Безумное тревожное ожидание постепенно спадало, уступая место здравому рассудку.

Я бы и не воспринял всерьёз слова ребёнка, если бы не совокупность всех будоражащих кровь факторов, от таинственного исчезновения Ромки, до какого-то ужасно странного, будто записанного на кассету ответа его старой бабушки.

«Он завтра вечером приедет… — крутилось в моей больной голове, пока я медленно брёл обратно в дом. — Беги, он не приедет, — громом обрушились воспоминания о мальчишке в зелёных шортах. — Что же за бесовщина! — взвыл я про себя, но снаружи остался невозмутимым, искренне веря в то, что за мной пристально следят те, от кого мне полагается сейчас убегать».

Измученный нескончаемой внутренней борьбой, я отхлебнул ещё чаю из кружки, что покорно дожидалась меня в комнате дома, и прилёг на хрустящий от времени диван с замызганной тряпочной обивкой. Когда за окном спустились сумерки, я открыл глаза и поднял больную голову. Деда с бабкой не было в комнате. На столе горела толстая свеча в измазанном воском подсвечнике, дымился в кружке горячий чай, и звенящая тишина, настолько давящая и плотная, что, казалось, её можно было ощутить физически, дотронуться до неё рукой.

Я было потянулся к кружке, желая перебить ужасную изжогу и ослабить свербящую в горле боль, но тут же осёкся и отдёрнул руку.

«Идиот… — отругал я себя, — а вдруг там что-то… намешано?»

Скрипнула дверь, в проходе показалась скрюченная фигура бабы Нади.

— Ты чего чай не пьёшь? — тихо спросила она. — Говоришь, горло болит, а чай не пьёшь. Надо выпить, надо.

«Как же, — усмехнулся я про себя, — ни слова я тебе не говорил…»

— Я во сне разговаривал? — набрав в грудь побольше воздуха, выдал я.

Бабка не ответила, она скрылась в тёмных сенях, закрыв за собой дверь.

Казалось, сама моя душа окаменела, стала огромной глыбой грязного льда, я сидел на диване, поджав ноги и схватившись за колени. В комнате было настолько тихо, что стук моего собственного сердца казался громче взлетающего самолёта, моё дыхание сопровождалось тихими жалобными стонами, всё вокруг плыло, темнело, укутываемое непрозрачной пеленой разрывающего сердце ужаса. Барахтаясь в тяготящем мой рассудок выборе: оставить всё как есть или выбить ногой окно и пуститься наутёк из этого проклятого села, я бездумно спустил дрожащие ноги на пол, бесшумно встал на четвереньки и медленно пополз к двери. Прислонившись к ней ухом, я расслышал хриплый голос деда:

— Надо пить чай, пусть он пьёт.

По моим плечам пробежали мурашки.

— Он не пьёт, — с досадой отвечала ему баба Надя.

— Надо пальцы отрезать, — монотонно диктовал дед, — будет пить, надо пить чай.