Читаем Москва - столица полностью

При жизни отца Суворов проводит в доме у Никитских ворот свой медовый месяц, считанные недели, прожитые в ладу с женой. После смерти Василия Ивановича и развода перестраивает всю городскую усадьбу. Сооружает деревянные службы для удобного размещения дворни. В большом доме отводит для себя несколько скупо обставленных комнат, остальную часть предназначает под контору, ведавшую его имениями, и для жизни актеров, которых присылает в Москву для обучения. Крепостных театров и хоровых капелл в городе множество, было у кого поучиться, с кого брать пример. Отсюда же управляющий должен был снабжать необходимыми инструментами, нотами, реквизитом суворовский театр, причем Суворов подробно оговаривал в письмах, что именно и для кого нужно. Он не претендовал на славу мецената или знатока, но сохранившиеся пояснения складываются в интереснейшую систему подготовки актера конца XVIII в. — в театральных делах Суворов разбирался досконально.

«Помни музыку нашу — вокальный и инструментальный хоры и чтоб не уронить концертное, — пишет Суворов в одном из писем своему управляющему. — А простое пение всегда дурно было и больше, кажется, его испортил Бочкин великим гласом с кабацкого. Когда они певали в Москве с голицынскими певчими, сие надлежало давно обновить и того единожды держаться. Театральное нужно для упражнения и невинного увеселения. Всем своевременно и платье наделать. Васька комиком хорош. Но трагиком лучше будет Никитка. Только должно ему научиться выражению — что легко по запятым, точкам, двоеточиям, вопросительным и восклицательным знакам. В рифмах выйдет легко. Держаться надобно каданса в стихах, подобно инструментальному такту... о чем ты все подтвердительно растолкуй».

И такая неожиданная забота о крестьянских мальчишках: надо купить для них побольше скрипок — пусть учатся по деревням все, у кого удалось заметить хоть какие-нибудь способности. Обращение с артистами предписывалось особенно бережное, хотя Суворов вообще не признавал никакой жестокости в обращении с людьми, будь то его солдаты или крепостные крестьяне: «Я люблю моего ближнего, я никого не сделал несчастным, не подписал ни одного смертного приговора, не задавил ни одной козявки».

* * *

Конец начал приближаться с неумолимой быстротой. Об этом могли не догадываться самые близкие, об этом точно знал сам Суворов. Чудо в Альпах — с него пошел этот последний отсчет. И, наверно, дело было не в возрасте, не в усталости — просто Суворов не видел для себя никакой перспективы. Павел I одинаково не мог простить ему ни поражения, ни победы. В каждом качестве строптивый, к тому же овеянный всемирной славой полководец был ненавистен самодержцу, а личное общение Суворова с солдатами в корне разрушало ту систему безгласных и безответных частей механизма, в которых Павел мечтал превратить всех граждан Российской империи, тем более ее армию. Великое противостояние человека, каким его видел и утверждал Суворов, и подданного в полном смысле этого слова, которого хотел видеть император.

Безнадежность — не она ли лишает Суворова сил, заставляет в Вене отказаться от марша во главе возвращающейся армии, передать командование своими орлами другому. Болезнь, с которой сорок лет втайне сражался полководец, переходит в последнее роковое наступление. Остальной путь в Россию полководец проделает лежа в коляске. Именно в Россию — не в Петербург. Не доезжая столицы, его остановит курьер с царским предписанием направиться «для восстановления здоровья» в поместье, куда приедет и посланный лейб-медик. Два месяца мучительного ожидания в Кобрине — надежды слабели день ото дня, радость победы сменялась горьким сознанием собственного бессилия. О переменах в армии, уничтожавших все суворовские принципы, не знать было нельзя, противостоять им бессмысленно.