Читаем Москва - столица полностью

с немецкого и французского языков трудов Юнга, Шпальдинга, де Мулена. Именно Олешеву посвящает свою известную «Эклогу» писатель М.П. Муравьев, отец декабристов. По-видимому, Муравьеву принадлежит и эпитафия умершему в 1786 г. другу:

Анна Суворова выходит замуж за князя Ивана Романовича Горчакова. Литературных наклонностей у ее мужа нет, и добрые отношения с полководцем проявляются главным образом в выполнении Горчаковыми многих его чисто хозяйственных поручений. Зато и Александр Васильевич усиленно хлопочет об устройстве судьбы обоих племянников Горчаковых — младшего Алексея, будущего генерала от инфантерии, военного министра времен Александра I, и старшего Андрея, ставшего флигель-адъютантом Павла I и пытавшегося смягчать гнев венценосца против дяди — почти всегда безуспешно, но очень взволнованно и искренно. Наконец племянница Аграфена Горчакова отдает руку назначенному состоять при Суворове подполковнику Д.И. Хвостову. Так складывается семья, ставшая настоящим родным домом для Суворова. В ней он жил, когда приезжал в Петербург, в ней и скончался, окруженный самым нежным вниманием и заботами. Эти близкие отношения с полководцем со временем принесут Хвостову титул графа — в память привязанности к нему Суворова. Анна Васильевна на редкость скромна, чтобы ее вспоминали. И все же она обратит на себя внимание Державина, который почтит ее кончину теплыми строками:

Любовь к литературе, постоянное обращение к ней пришли еще в родительском доме и остались на всю долгую жизнь.

* * *

Истинная поэзия складывается вдохновением.

Я же просто складываю рифмы.

А.В. Суворов

Стихи нужны были как глоток свежего воздуха, как ощущение полноты жизни, которая без них словно теряла в своей красочности. Стихи чужие, лучшие, худшие, — всякие. С ними провинившийся офицер мог рассчитывать на снисхождение Суворова, а впервые появившийся в окружении полководца — на сравнительно быстрое выдвижение и внимание: об этой слабости Александра Васильевича знала вся армия. Суворов готов был подтрунивать над собой, но ничего поделать не мог. А ведь стихи того же Хвостова оставались простой графоманией и вызывали вполне обоснованные насмешки современников. Достаточно снисходительный к другим, Суворов был слишком требователен к самому себе: у него-то дарование имелось, и немалое, но печататься он не хотел, отказываясь от всех предложений.

Неизвестный художник. А.В. Суворов-Рымникский. 1799 г.

Он обращается к тому, что называет всего лишь рифмованными строками, от избытка чувств, когда обычная речь не способна вместить его переживаний. Письма к дочери — шутливые, ласковые, очень сердечные, нарочито деловые: стихотворная форма досказывает то, чего стеснялся полководец в обычных словах. Письма к начальникам и товарищам по оружию — вместо многословных донесений, реляций, обязательной и столь ненавистной Суворову штабной писанины. В этом Суворов с одинаковой легкостью пользовался несколькими языками. Румянцеву-Задунайскому по поводу победы под Туртукаем он пишет на русском, австрийцу Моласу перед битвой под Нови — на безукоризненном немецком, принцу Нассау — на изысканном французском. И только характерные затруднения в правописании выдают самоучкой приобретенные языковые навыки.

Для Суворова обращение к стихотворным строкам всегда эмоциональный взрыв, свидетельство и выражение совершенно исключительных обстоятельств. Суворовские письма требуют расшифровки — слишком краткие, слишком иносказательные, «многослойные», переполненные недомолвками и намеками. В стихах Суворов легко сбрасывает привычную броню расчета и предусмотрительности, как говорил он о себе, «я бывал при дворе, но не придворным, а Эзопом, Лафонтеном, шутками и звериным языком говорил правду». Перо выдает его настоящего — живого, непосредственного, одинаково не скрывающего уныния или восторга, нетерпения или насмешки, всех бесконечных оттенков своего жадного отклика на жизнь.