Читаем Москва полностью

А утратилось оно по причине смерти самого Юрия Владимировича Андропова. Ранняя смерть этого удивительного человека стала во многом результатом его крайней впечатлительности. Он переживал все необыкновенно остро. Просто невероятно остро. Это был человек чрезвычайно чувствительный и чувствующий. Известно, что он регулярно писал стихи. Многие свои государственные проекты и предложения излагал в рифмованном виде. Юрий Владимирович отличался такой неимоверной чувствительностью, что его громадное, непомерное тело с трудом, только на короткий промежуток выдерживало должный человеку внешний очерк. Оно медленно отекало, расплывалось, растекалось, превращаясь в плоское двумерное пятно причудливой конфигурации. Костяк же, вопреки ожидаемому, не оставался одиноко нелепо белеть, возвышаясь над тем, что было в недавнем прошлым его мясной оболочкой, но тоже расплывался, прослеживаясь внутри телесной лужи некими белыми растянутыми, довольно упругими нитями, наподобие пластмассы. С черепом, прослеживавшимся подобным же образом, происходила схожая метаморфоза. Но это, естественно, мало кто мог наблюдать воочию. Вернее даже, никто не видел. Ссылались на неких тайных, но достоверных свидетелей, а также на сходные явления и примеры, встречавшиеся в жизни других, менее известных людей. Вообще-то, подобное достаточно распространено в природе не только людей и зверей, но также растений, камней и прочих твердых консистенций. Сам же Андропов жил, помещенный в сложную систему сочленяющихся контейнеров, скованных подвижным металлическим каркасом, удерживавшим его во вполне антропоморфном виде и образе. Движения, естественно, были замедленны и несколько странноваты. Но все это, покрытое прекрасно скроенными и сшитыми темными в полосочку с искрой костюмами и белыми рубашками с галстуками, производило вполне человеческий вид. Особенно на расстоянии. А приблизиться-то мало кто мог. Однако вышеописанное было специфической особенностью не его одного. Это являлось особым, я бы не назвал заболеванием, но просто состоянием всего тогдашнего высшего руководства страны – Политбюро ЦК КПСС. Все его старые обремененные члены (некоторые шутили – члены членов) существовали заключенными в подобные же контейнерыкорсеты. Как вы помните, во внутренний распорядок, поведение, правила и обычаи этих людей входили некие регулярные ритуальные целования, через которые, видимо, и распространялось заболевание. Хотя я уже оговорился, что будем называть это не болезнью, но состоянием. Процесс развивался латентно, достаточно медленно, почти незаметно, пока к 70–75 годам не проявлялся и не определял собою подготовленность человека к приятию высокого статуса. Молодые члены тогдашнего руководства, еще не доросшие, обходившиеся без этого дорогостоящего, но оправданного как общественным положением, так и личной заслугой человека сооружения, попадались порой достаточно хитрые, но непонятливые. Они не попадали в темп и способ мышления, свойственный этому новому, высшему состоянию организма. Суетились, спешили, выглядели чересчур деловитыми, бессмысленно озабоченными делами государства. Людям в контейнерах подобное открывалось с первого взгляда. Понимание давалось именно этим жидким, полубезвольным, но дико чувствительным состоянием, способным улавливать из космоса идеи и энергии. Те же молодые, которым удавалось выбрать правильный медленный путь трансформации личности с, естественно, инициационными поцелуями старших, со временем удостаивались подобных же драгоценных статусных контейнеров. Погруженные к тому же в некие ванны-бассейны со специальным наполнением, старцы проводили большую часть времени, перебрасываясь особыми записками по разным животрепещущим, жизненно важным для страны и всего мира вопросам. Собственно, они представляли собой некий специфический жанр писания, сочиняемый по определенным, строгим, долго, многолетним опытом выстраиваемым правилам. Он предполагал знание некоего сакрального языка и способов оформления любого высказывания. Послания состояли из небольшого, в 14 строк версификационного опуса, исполненного четырехстопным легендарным российским ямбом со сложной парной и перекрестной рифмовкой. Первые две строфы, как правило, излагали суть намерений, затем шла непременная ссылка на сакральные тексты, после чего следовало само изложение некоторых необходимых мероприятий, подаваемых, преподносимых как вполне привычные, встречавшиеся в предыдущих подобных же опусах и общественной практике. Следовали ссылки, некоторые варианты толкований. Не разрешалось употребление личных местоимений, бытового и эротического словаря. В позднюю пору версификационная чистота посланий начала вырождаться, породив новожанр, даже не всегда воспроизводивший в строгом порядке количество строк, размер и рифмовку, напоминая уже что-то вроде верлибров. Словарь стал расшатываться, вульгаризироваться, а цитаты либо извращаться, либо просто подделываться.