Читаем Москва полностью

Во времена предпредпоследнего Генерального секретаря ЦК КПСС исчезнувшего Советского Союза Юрия Владимировича Андропова началась нужная, в общем-то справедливая, борьба за общественный и трудовой порядок по всей стране, против анархии. А то ведь как – люди в рабочее время оставляли свои производственные помещения и обязанности, стремительной толпой устремляясь в разного рода магазины. Что москвичи! Из соседних и дальних городов часами, днями, месяцами ехали на машинах, автобусах, поездах, летели на самолетах бесчисленные прогульщики рабочего времени. Моментально по прибытии в столицу, не посещая обозначенные у них, для отвода глаз и обмана начальства, в туристических путевках всякие там ненужные театры и утомительные музеи, они толпой, нерасторжимым братством людей, сплоченных одной идеей, пламенной страстью, бросались в немногочисленные места продажи всякого рода быстро исчезавшего товара. Очереди, бывало многажды извиваясь внутри магазина, выплескивались наружу, переплетаясь, пересекаясь, путаясь и теряя свою идентичность. В результате каждый мог влиться в любой, чуждый ему поток, уйти в непонятном, ненужном направлении, к концу дня обнаружив себя перед неведомым прилавком с двумя-тремя последними парами импортных венгерских меховых сапог на высоком каблуке-шпильке вместо так необходимых ему последних 200–300 грамм сыра чеддер. Случались казусы почище. Люди попадали в общественный туалет вместо авиационной кассы. Или же наоборот. Но и в этом случае они, опытные, не терялись, тут же приобретая билет в любом оставшемся направлении, чтобы потом по случаю обменять на какой-нибудь иной, такой же неведомый, но крайне необходимый предмет, попавший таким же способом в руки находчивых родственников, друзей, соседей или просто случайно встреченных. Обладатели подобного товара определялись по постоянной нервозной возбужденности и беспрерывному верчению головой во все стороны. Ну, угадывались, конечно, еще по блеску в глазах. По постоянному переминанию с ноги на ногу. По разным приметам угадывались. Да тогда ни для кого это не представляло проблемы. Взглянул – и сразу угадал.

Понятно, что со всем этим надо было что-то делать. И вот энергичный Юрий Владимирович сменил на ответственном посту старого, залежавшегося, но, в общем-то, милого, по-своему мудрого, подобного заманивающему Кутузову дедушку Брежнева. Трудно сказать, к чему бы привела подобная истинно русская стратегия – заманивать все неприятное и противное в бескрайние родимые снега до его полнейшего уничтожения невиданным российским морозом либо самоуничтожения по причине неприспособленности к подобным условиям. Однако же тонкость ситуации в данном случае состояла в том, что трудности и проблемы, заманиваемые Леонидом Ильичом, были всетаки, в отличие от чужеродных французов, коварно заманенных Михаилом Илларионовичем, наши родные, в этом месте порожденные и все время своей жизни здесь проведшие. По причине их глобальности и неантропоморфности они оказывались даже лучше, чем мы, приспособлены к выживанию в местных экстремальных условиях. Хотя судить трудно. Еще какие-нибудь двадцать – тридцать лет – и мы бы узнали окончательный результат. Еще бы посмотрели, кто кого. Но нам этого времени не было дано ни историей, ни безвременно почившим бренным Леонидом Ильичом.

Юрий же Владимирович, вступив на столь чаемый многими, но доставшийся именно ему в результате нешуточной внутренней борьбы пост, обнаружил картину полнейшего развала, почти окончательной разрухи. Картину почти уже окончательного отставания от неустанно на протяжении последних десятилетий преследуемого Запада. Хотя, конечно, он все знал и до этого, будучи Председателем самого осведомленного на белом свете ведомства. Но, будучи в то же самое время человеком подчиненным, соблюдавшим субординацию, как и все мы, он почтительно молчал, смиренно соглашаясь даже с буквально претившим ему. А претило ему многое, так как являл он собой личность по-своему честную и благородную – так шепотом рассказывали. По-западному воспитанный. Любитель джаза и абстрактной живописи. В свободное от нестерпимо трудных, нелицеприятных трудов время наигрывал на фортепьяно. Но это все говорили. И до сих пор говорят.