Я пью крепкий ирландский виски, который еще приятнее пить из ее пупка. Она умна, у нее красивые стройные ноги и голубые глаза – глубокие, как дуло пистолета, лежащего на полу под комодом. Не верится, что из культи может вылиться столько крови. Не верится, что дошло до этого. Я слышу, как Он тяжело ступает на половицы, извиваясь. Он уже перекусил, теперь ему хочется больше мяса.

Подними пушку левой рукой, Пинкертон, подними ее и прицелься уверенно, а не как пьяница, у которого двоится в глазах.

Аллилуйя.

И кто теперь будет смеяться последним, ты, ублюдок с разинутым ртом? Я говорил тебе, что стреляю наповал, а теперь ты понимаешь, что уже слишком поздно.

Я просто скажу: «Бах-бабах!»

Мне больше нечего добавить в свою защиту, дамы и господа присяжные. Я

2

– Пинкертон. Да чтоб ты обделался!

Машинист, жирный боров в полосатом комбинезоне, бросил на меня беглый взгляд. Затем сплюнул жвачку и наклонился к печи. По его словам, он никогда не слышал об этом моем Рубене Хиксе. И пока этот жалкий узкоколейный вагон не докатился до окраин Пардона, он не произнес ни слова.

Проехав несколько миль пастбищ и холмов, огороженных колючей проволокой, мы оказались в этом городе, похожем на помойку.

На берегу реки в вонючей щелочной грязи проседали грубо сделанные деревянные рамы. Дождь стучал так громко, будто сам Господь работал за швейной машинкой, и вода скапливалась в рыжих лужах и колеях под навесами. Тусклый свет лампы грел закопченные окна. Тени дрожали, и мотыльки бились о стекло. Сквозь шипение и шум дождя уже пробивались слабые крики, вопли, звуки игры на фортепиано.

Всего лишь очередной невнятный шахтерский городок в Калифорнии, который быстро построился и так же быстро опустеет, когда в нем иссякнут запасы золота. Три десятилетия пролетели, как день мухи-однодневки в масштабе этой унылой земли древнего материка, недавно открывшегося для белых людей.

Все главные заведения сгрудились на главной улице. Банк. Гостиница. Бордель. Продуктовый магазин. Галантерея. Костоправ. Офис шерифа. Целая куча кабаков. Баптистский храм вверх по переулку. Пардонское кладбище. Каркасные дома, россыпь лачуг. Долговязые мужчины во фланелевых костюмах. Тощие женщины с кучей вопящих детей. Настоящий муравейник.

Синий туман скрывал дикие сосны и кривые холмы. Здесь умирали все цели и стремления.

Оказавшись на протекающей платформе, я решил, что это нечестная сделка. Меня не волновало бы, даже если бы цирковой силач сидел в одном из зассанных салунов, надирался бы виски и терся о бедро танцовщицы с лошадиными зубами. У меня бы и не встал на его скальп, от которого воняло отвратительным запахом пороха и открытой канализацией. Я вдруг почувствовал, что с меня хватит.

У меня не было другого выхода. Повесив винтовку на плечо, я взял сумки и отправился в долгий путь.

3

В книге Ривенфронт-отеля я записался как Иона Кёниг. Это было беспорядочно выстроенное монолитное здание в колониальном стиле с масляными портретами Эндрю Джексона, Улисса Гранта и – самым свежим – Гровера Кливленда.[20] Все они висели в холле, могучие, как судьба. Я уже не в первый раз использовал ради дела свое настоящее имя со времен происшествия в Скулкилле, но только в этот раз это казалось естественным. Во мне окончательно укоренилось ощущение завершенности.

Хикс наверняка знал, что я приближаюсь. Но, сказать по правде, после одиннадцати месяцев, в которые я вдоволь наглотался угольной пыли от Бостона до Сан-Франциско, меня это не волновало. Меня волновало, где достать виски, помыться и поспать. Именно в таком порядке.

И портье, мастер своего дела, прекрасно это понимал. Он поселил меня на третьем этаже. В моем номере были бар, кровать с балдахином и вид на горы. Президентский люкс. Какой-то малец притащил корыто теплой воды и забрал мою грязную одежду, чтобы почистить. Вскоре в номере появилась миловидная голубоглазая девушка. Она даже не постучала. Откупорила бутылку бурбона, взяла два бокала и предложила потереть мне спинку.

Она попросила называть ее Виолеттой, и ее, похоже, совсем не волновало ни то, что я сидел с голым задом, ни то, что я чуть не прострелил ей башку. Я ухмыльнулся и повесил пистолет с поясом на спинку кресла. Завтра наступит более чем скоро – это будет подходящий день, чтобы напрячь шерифа.

Виолетта устроилась на мне и без прелюдий взяла ситуацию в свои руки. Ей хватило ума не обращать внимания на клеймо на моем левом плече, старые швы и множество морщинистых шрамов на спине.

Мы так увлеклись делом, что я совсем забыл спросить, приходилось ли ей спать с моим приятелем по имени Рубен Хикс. Или с Томом Малленом. Или с Эзрой Слэйдом. Потом я напился, а когда проснулся – ее уже не было.

Я заметил трещину в штукатурке. Кровоточащий разлом.

4

– Вы по делу или отдохнуть, мистер Кёниг?

Шериф Мертаг был крупным ирландцем моего возраста, который потерял почти все свои волосы и ирландский акцент. Он сидел, выложив на грязный письменный стол правую ногу, обмотанную повязкой цвета, напоминающего гнилой фрукт. Воняло от нее так, будто у него развивалась гангрена.