Читаем Монстры полностью

Он был старомодной советско-антисоветско-либерально-демократической закваски. Любитель литературы и литераторов. До недавнего времени – исключительно неофициальных, андерграундных. Во времена самиздата прочитал практически все, вышедшее из-под печатной машинки в виде малоразличаемых экземпляров, или слепых коробящихся фотокопий, проносившееся мимо стремительным нескончаемым потоком. Сам способствовал распространению и пропаганде свободомыслящих взглядов и идей, оставаясь по вечерам в институте, тайком, посредством институтской печатной машинки копируя какие-то малоразличимые письмена на ветхой папиросной бумаге. Был он молод. Романтичен. Был антисоветчиком. Был аспирантом. Затем и МНСом. В том же самом институте, уже в нынешние времена, благосклонные к бывшим протестантам и оппозиционерам, объявился руководителем.

А тогда по причине помянутого беспрерывного и бессистемного потайного чтения у него были неприятности В 68-м чуть не вышибли из аспирантуры за некорректные высказывания по поводу чешских событий. Потом уже вызвали в малолубянский кабинет и подробно расспрашивали про подоспевший о ту пору «Архипелаг ГУЛАГ»:

– Вы видели книгу?

– Какую книгу?

Расспрашивающий с внешностью положительного усталого героя древнесоветских фильмов досадливо морщился, внимательно всматриваясь в лицо перед ним сидевшего. Не отрывая взгляда от моложавого еще тогда Федора Михайловича, левой рукой открыл невидимый Федору Михайловичу ящик стола. Склонившись, покопался. Достал и выложил на стол толстенную книгу. Федор Михайлович моментально узнал ее.

– Теперь, когда вы мне ее показали, – сделав упор на «вы», легко и честно, хотя и не без ехидства, ответил он. И вправду, у него была машинопись.

– А машинописную копию? – словно читая мысли, спросил допрашивающий.

Федор Михайлович судорожно начал перебирать в уме ответы, что отразилось на его лице неестественной застылостью.

– А по какому делу меня вызвали?

– Брошюру Альбрехта прочли? – спокойно парировал усмехнувшийся следователь. – Федор Михайлович, мы же с вами немолодые, серьезные люди. А? – дружественно улыбнулся, прямо поглядев в лицо Федору Михайловичу. Он был прав – Федор Михайлович уже немолод, хоть и выглядит чрезвычайно моложаво. Естественно, можно было бы предположить, что серьезен. – Мы ведь не враги. У нас с вами одна страна, одно место жительства. – Помедлив, более вкрадчиво добавил: – Одни идеалы и цели. – Вгляделся в лживое и нервное лицо Федора Михайловича, устало опустил голову и замолчал.

Видно было, что разговор ему досаден. Явно не доставляет удовольствия. Хотя, кто знает причины и поводы для удовольствий и неудовольствий непростой, неоднозначной человеческой натуры. Одному доставляет ни с чем не сравнимое наслаждение спасать некую, совсем ему даже чужую девочку от, казалось, неодолимой болезни. Она выздоравливает, и оба радуются. Он дарит ей много игрушек и среди них огромного, несоизмеримого с ростом самой девочки, плюшевого медведя. Девочка замирает от счастья под умиленными взглядами небогатых родственников, окружающих ее и благодетеля. И в довершение невероятно счастливой истории она получает от незнакомца все его несметное состояние, отписанное по смерти.

А кому-то ни с чем не соизмеримое наслаждение есть в выкручивании суставов и выдергивании мелких мышечных волокон из всевозможных болезненных точек человеческого тела. Той же самой девочки, к примеру. А заодно и ее доброжелателя. А что? Подобное описано во всех подробностях и с многообразными восторгами во многих книгах. Это уже их отдельное удовольствие, описателей. И таких немало. А некоторых хлебом не корми, но дай им медленно, часами, днями, месяцами, нудно кружить, незаметно снижаясь над завороженной, почти уже загипнотизированной этой медленностью и рутинной неумолимостью жертвой. Вот она уже сама почти в улыбке подается чуть-чуть вперед, навстречу распахнутой, мерцающей яркими лакированными присосками полости. Наклоняется, наклоняется в пурпурно-малиновую, пылающую, переливающуюся всеми оттенками от ярко-оранжевого до глубоко-фиолетового: Ну, это чересчур уж красочно. Все проще. Обыденнее. Серее. Рутиннее, что ли.

– Федор Михайлович, я же задаю вам нехитрый вопрос: видели ли вы, именно, просто – видели ли машинописный вариант «Архипелага ГУЛАГа»? – следователь, болезненно морщась, потирает двумя пальцами левый висок. Видимо, мгновенный болевой укол или прострел. Чуть даже бледнеет.

– Как-то раз, давно, – мямлит Федор Михайлович, чувствуя одновременно и облегчение. И в то же самое время отвращение к самому себе. Но никакого заготовленного спасительного ответа не было. А на: – Нет! – он не мог решиться просто по мучительной внутренней неловкости при малейшей необходимости даже во вполне невинной лжи. Такой вот нелепый характер. На гордый же ответ: – Да, видел и читал! – не было сил. Он продолжал бормотать. – Может, не видел. Может, что-то другое было, – жалко и неубедительно лепетал он. То есть, как говорится, поплыл.