Читаем Молитва к Прозерпине полностью

Его дерзость и непреклонность Ситир привели меня в скверное настроение. Я схватил колючую ветку и уже собирался привести свою угрозу в исполнение, когда Ситир начала бить странная дрожь: она закатила глаза, ее кожа покрылась мурашками, а тело сотрясли судороги.

– Что это с ней такое? – испугался я.

Сервус пояснил:

– Ты уже знаешь, доминус, что ахии медитируют, чтобы почувствовать эмоции, витающие в воздухе. Именно так она нашла тебя в Риме.

– Наверное, она сейчас чувствует что-то не слишком приятное, – заметил я.

– Она сейчас ведет себя как человек, который почувствовал жуткую вонь. Если от тухлого мяса исходит отвратительный запах, почему гнилые души, в которых живет лишь зло, не могут распространять вокруг себя смрад?

Губы Ситир покрылись слюной, а ее глаза без зрачков внушали ужас. Она пробормотала какие-то слова на странном древнем наречии, резко причмокивая. Сервус приложил ухо к ее губам, но быстро отпрянул, словно чего-то испугался.

– Что она сказала? Переведи! – приказал я.

Сервус встревоженно проглотил слюну:

– «Ужас… ужас». Вот что она говорит.

Я не разбирался в ахиях и не верил, что они обладают способностями, которые им приписывали, но научился уважать Ситир за те двое суток, что мы провели под землей, и сказал себе: «Возможно, она восприняла чувства Голована». Но чудовище было крепко сковано и связано в моем паланкине и теперь не представляло опасности. Тут меня одолели сомнения: «А достаточно ли крепко он связан?» На всякий случай я вернулся в Подкову, с каждой секундой ускоряя шаг, как человек, который предвидит какое-то несчастье. Я не задержался даже, когда поравнялся с Палузи и его охотниками, которые споро работали, сооружая клетку на колесах. Возле паланкина не было стражи.

– Бальтазар! – крикнул я. – Я же тебе сказал, что Голована надо сторожить!

– Мне не хватает рабочих рук. Не беспокойся, на нем кандалы, каких не было и на Персефоне[47], когда ее похитили, – ответил он.

Но я не доверял его словам. Занавесь на входе в паланкин раздувалась, словно маленький парус. Встревоженный, я вошел внутрь.

Голован сидел на своем месте. Его руки были связаны за спиной и прикованы к столбу, который Бальтазар предусмотрительно велел вкопать в землю. Я не заметил ничего странного, на всякий случай проверил все его путы, желая убедиться, что нет никакого подвоха, но все было в порядке. Я облегченно вздохнул. Голован смотрел на меня с гневом и ненавистью, а я взирал на него с неприязнью и любопытством; потом я заговорил:

– Мне бы хотелось узнать о тебе как можно больше. Кто ты? Откуда именно ты явился? Как ты родился, если у твоих сородичей нет фаллоса? И какие мысли витают в твоей вытянутой голове? Чего ты ждешь в этой жизни? А после смерти? – Тут я вздохнул. – Как бы то ни было, в твоих жилах течет кровь, хотя и грязно-синяя, и тебя можно ранить.

Его глаза были гораздо больше человеческих и казались янтарными озерами. Он захохотал и, смеясь, раскрыл свою пасть гораздо шире, чем это делают люди: ясно, как никогда раньше, моему взору предстали три ряда зубов.

Я ответил на его смех с издевкой, как это принято в Субуре:

– Смейся, сколько тебе будет угодно, мой бобовоголовый друг! Посмотрим, как ты повеселишься в нашем цирке. А когда всем наскучит на тебя смотреть и ты перестанешь быть новинкой, тебе предстоит множество разных развлечений. Вероятно, тебя выпустят на арену, где тебя будет ждать бык с факелами на рогах, или привяжут к хоботу слона и натравят на тебя медведей и носорогов. Вот тут-то ты и посмеешься.

Мы оба хохотали: я смеялся над ним, а он – надо мной. Ты согласишься со мной, Прозерпина, что картина была глупейшая: каждый из нас считал другого круглым идиотом. И вдруг мне пришла в голову мысль: «Учитывая его нынешнее положение, что позволяет ему считать меня глупцом?» Я вспомнил судороги Ситир и задал себе вопрос: «Что могло ее так взволновать?» Даже когда ахия почувствовала, что Голован рыщет вокруг Подковы, она так не беспокоилась. Чем же можно было объяснить ее страшную тревогу?

Я обернулся. И увидел их. Прямо за своей спиной.

У входа в паланкин. Два тектона.

Они размахивали какими-то странными мечами, лезвия которых были зазубренны с обеих сторон. Головы их защищали полукруглые шлемы, а туловища – кольчуги, подобные той, которую носил Голован. Чудища смотрели на меня четырьмя большими желтыми глазами. И не смеялись.

Меня пробил озноб. Я не слишком воинственно взвизгнул и протянул руку за мечом, который лежал без ножен на сундуке, но, будучи ужасно незадачливым фехтовальщиком, впопыхах схватил его за лезвие и сразу же бросил на землю. По глупости я только сам себе поранил руку и упал на колени, призывая кого-нибудь на помощь, хотя и знал, что это бесполезно. И в эту минуту, когда оба тектоника уже бросились ко мне, случилось чудо: чудовища замертво рухнули на землю.