И тогда откуда-то из лагеря появилась Ситир Тра.

Ахии были свободны, они приходили и уходили, когда хотели, а она – особенно. Увидев, как тектонам пожертвовали более тысячи рабов, она отправилась навстречу войску повстанцев.

Я онемел от изумления, а Бальтазар Палузи был на удивление спокоен; он даже не перестал жевать кусок какой-то черствой лепешки.

– Я вас предупреждал. Этим людям доверять нельзя, – только и сказал он.

Я обратился к Либертусу:

– Ты имеешь полное право завтра не участвовать в битве. Но в таком случае наступит Конец Света.

Я переглянулся с Ситир и уехал.

На обратном пути пейзаж казался мне призрачным: солнце уже совсем зашло, я скакал в ночных сумерках, встречая по пути трупы дублетов, которых мы убили раньше. Сейчас они серебрились в лунном свете.

Когда я добрался до лагеря, была уже темная ночь. У самых ворот меня остановили часовые, но декурион, который ими командовал, наверняка долго жил в Субуре.

– Заткнитесь, идиоты! – сказал он часовым.

Декурион открыл мне ворота и, когда я заходил в лагерь, заметил:

– Мне эта война очень нравится. Никаких паролей запоминать не нужно: если ты бобовоголовый, значит ты враг, а если человек, значит друг.

«О, если бы все было так просто», – сказал я себе.

Я отправился в постель, но не мог уснуть, потому что меня мучила тоска. Впрочем, я хочу быть с тобой откровенным, Прозерпина. Настоящая причина моих терзаний и моей досады не имела ничего общего с тем, пойдет Либертус в атаку или оставит консульскую армию на произвол судьбы. Нет. Меня лишало сна не то, что мы могли пасть жертвами тектоников или собственной низости. Нет. Меня огорчало то, что Ситир обещала разделить со мной ложе, если по счастливой случайности мы победим, а теперь, после предательства, совершенного триумвирами, как мог я просить ее исполнить обещание?

Таковы были мы – люди, жившие до Конца света, дорогая Прозерпина. Человек – существо странное.

<p>18</p>

Сражение.

Дети и люди, несведущие в военном деле, воображают, будто великая битва – это столкновение двух армий, которые борются, как разъяренные быки, и бой превращается в тысячи схваток между парами солдат враждующих сторон. Та сторона, которая сможет обеспечить больше побед в этих драках, в результате выигрывает сражение.

Это вовсе не похоже на правду. Может быть, во времена Гомера самые отважные бойцы двух сторон и сражались попарно, но во времена Республики с ее манипулами[93] и легионами все значительно усложнилось и битвы проходили совсем по-другому. Крупное сражение было явлением чрезвычайно сложным, одновременно жестоким и трудным для понимания, и Цезарь это учитывал.

На рассвете обе армии покинули свои лагеря и встали друг напротив друга: легионеры против тектонов. Расстояние между ними не превышало трехсот шагов. Я расположился в тылу вместе с Цезарем, Помпеем и Цицероном; мы все сидели на лошадях, и нас окружала целая свита офицеров. Наша позиция на небольшой возвышенности позволяла нам видеть все окрестности. Помпей смирился с передачей власти, физиономия его выражала недовольство, но, согласно закону о сменном руководстве, в тот день командование переходило к Цезарю. Мне больше всего запомнился его взгляд, Прозерпина, его черные глаза, изучавшие наши ряды и построение неприятеля. Цезарь был так сосредоточен, что, как это ни парадоксально, казался немного рассеянным. И надо сказать, что равнина, покрытая пожухлой травой, на которой друг напротив друга стояли две готовые к бою армии, представляла собой величественное зрелище. Нас всех объединяло одно чувство: мы могли погибнуть в тот же день, но даже если бы судьба уготовила нам еще пятьдесят лет жизни, в нашей памяти эта картина сохранится навсегда.

Строй тектонской пехоты протянулся до самого горизонта. Солдаты укрывались за своими живыми прямоугольными щитами, которые мычали, как коровы на пастбище, и крякали, как утки. За темными щитами виднелись их светло-серые физиономии; их шлемы и доспехи были почти черными. Сколько же там было чудовищ! Восемьдесят тысяч вооруженных и свирепых монстров с вытянутыми черепами и убийственными челюстями. Как можно их победить? Эта задача казалась невыполнимой, а мы еще не видели тектонской кавалерии, которая пока где-то пряталась – возможно, скрывалась за строем пехоты.

Что же касается нашего войска, Цезарь следовал тому плану, о котором мне рассказал. Левый фланг нашего построения занимали сорок тысяч его опытных воинов, а правый – сорок тысяч солдат Помпея. За ними стояла сотня ахий, готовых направиться туда, куда им прикажут. Среди них была и Ситир Тра. Я все время смотрел в ту сторону, но видел только бритые головы и обнаженные тела. Самое удивительное заключалось вот в чем: с минуты на минуту должна была начаться самая важная баталия за всю историю, а они стояли безоружные. (Ты ведь знаешь, Прозерпина, что ахии не брали в руки оружия – по крайней мере, пока не вступали в борьбу.)